Пастор опустился на колени и дотронулся до его плеча. Видимо он хотел прочитать молитву, но мужчина остановил его.
— Оставьте, святой отец, — он качнул головой, — не надо тратить время.
— Разве тебе не страшно, сын мой?
— Нет, святой отец…
— Мне было бы страшно, — честно признался пастор.
Лена, в белом халате, забрызганном пятнами крови, сбивалась с ног. Знаете, иногда, самые крепкие мужчины, получив пулю начинают визжать как дети. Я понимаю — это страшно. Страшно, когда чувствуешь накатывающуюся слабость.
Холодный предсмертный пот выступает крупными каплями на лице и тебе кажется, что всё — это конец. Это очень страшно. Умирать всегда страшно. Потому что впереди пустота, а в загробный мир ты не веришь. Люди, которые могут умереть с достоинством, большая редкость.
Я принёс нашим женщинам горячий чай и несколько сэндвичей. Посадил Лену на пустой, брошенный у входа патронный ящик и заставил немного отдохнуть. Настя тоже была здесь. Она как раз закончила перевязывать раненого и проводила его к выходу.
Это был один из парней Майкла Беннета. Южанин, припадая на раненую ногу, торопился обратно. Ему хотелось драться. Удачи тебе, парень.
Лена торопливо жевала и постоянно оглядывалась на вход. Ждала, что могут принести очередного раненого. Хорошо, если его друзья успеют вколоть обезболивающее и он не будет орать благим матом, зажимая разорванный пулями живот. Хотя, с такими ранениями сюда не приносят. Такие люди просто не добираются до лазарета. Они лежат там, где их настигла пуля.
Пуля или гранатный осколок. Маленькие кусочки горячего металла, превращающие ваши внутренности в кровавую кашу.
— Главное, ты не лезь в самые гиблые места, хорошо?
— Я постараюсь, — киваю я и глажу его по голове. Будто маленького ребёнка.
— Очень тебя прошу, — она теребит меня за разгрузку. — Слышишь?
— Да…
— Очень прошу.
Через час я ухожу обратно. Целую её на прощание и ухожу. Ленка провожает меня до выхода и я знаю… Чувствую, что она смотрит мне вслед. Не хочу оборачиваться. Как будто прощаешься навсегда.
Добираюсь до наших позиций уже в сумерках. А ещё через несколько минут, к нам возвращается раненый шериф. Не знаю, как он сюда доковылял, но ругается он громко. Прекрасно. Если ругается, то и драться сможет. И тут нас начинают обстреливать. Опять. Дьявольщина, когда это закончится?! Шериф с перекошенным от злости лицом, успевает занять позицию и что-то мне кричит. В паузах между выстрелами успеваю понять, что он переживает за лазарет.
