Если б я знал, что именно упускаю – чего на самом деле жаждет та глубоко запрятанная внутри меня боль – и позволил бы себе думать о том, чтобы быть с кем-то, как о чем-то возможном, то вряд ли я бы так хорошо справился с последними несколькими годами. Потому что подобная близость, подобная любовь к человеку кажется мне теперь чем-то основным и необходимым, как необходимость есть и дышать.
Какое-то время мы просто целуемся и ничего больше, но Мики заводится очень легко, и стоит мне начать целовать его куда-то помимо рта, тереться носом о его шею и проводить по ней языком, как он выкручивает наши сплетенные пальцы, словно ему становится очень трудно не отпустить мои руки.
Я сосредотачиваюсь на том, чтобы заставить его потерять самоконтроль. То, как он, запрокинув голову, задыхается, пока я ласкаю языком и посасываю чувствительную кожу под его ухом, по-настоящему опьяняет. Высвободив здоровую руку, я крепко обнимаю его за талию. Потом приподнимаю бедра и трусь о него, и он отвечает мне самыми лучшими сексуальными звуками: коротким ворчанием и тонкими всхлипами, которые не должны звучать так прекрасно, однако звучат.
– Мы можем потрахаться, – стонет он. – Мне ужасно хочется почувствовать тебя внутри себя.
Но я качаю головой и притягиваю его поближе. Я пока не готов. Мне интересно, смогу ли я довести его до оргазма только членом и бедрами. Чтобы не трогать себя, он хватается за края ванны, и, пока мы с ним друг о друга тремся, наши сердца сходят с ума.
Еще одно открытие: от секса можно устать.
После ванны мы на весь день засыпаем. Время от времени мое сознание регистрирует шум за пределами нашего маленького пузыря – вроде шагов или пения Майло, – однако ничто не оказывается достаточно большим или острым, чтобы прорваться к нам.
– Можно мне поохотиться на акул вместе с тобой? – спрашивает Мики, наблюдая из гнезда за тем, как я натягиваю штаны.
Стоит мне кивнуть, как он с энтузиазмом вскакивает и одевается.
У меня в норе холодно и темно, и я знаю, что на улице будет еще темнее и холоднее.
