– Ты… это с тобой я разговаривал в Альберт-холле?
– Да, – отвечаю я, когда понимаю, что моего кивка он не видит. – Мики не знает, что я звоню.
– Как тебя зовут? – спрашивает он тихо.
– Данни, спасибо тебе! Я в Берлине, но… Я попытаюсь вылететь сегодня же ночью… В больнице Сент-Джордж, да? В Лондоне. – Я слышу голоса, шелест бумаг. – Так. Я приеду один. Пусть Доминик не волнуется, что я расскажу остальным. Я ничего не скажу, честное слово. Ты будешь там?
Он говорит быстро. Как Мики.
– Да, – отвечаю я тихо. Если придется, буду спать в коридоре.
– У тебя есть телефонный номер?
Мой сотовый – сотовый Мики – лежит у меня в кармане. Я даю ему номер.
– Спасибо, Данни. Я приеду так скоро, как только смогу.
Диана на своей машине отвозит меня в больницу. Я принял ее предложение лишь по одной причине: пешком идти дольше, а мне хочется провести с Мики максимальное количество времени. Когда мы прибываем на место, она говорит, что сходит за кофе, а после дождется меня в приемной. Я не знаю, как ей сказать, что не надо.
Мое сердце делает волнительный кувырок, когда я вижу, что Мики сидит у себя на кровати, будто он вовсе не болен, а просто отдыхает в какой-то странной гостинице, полной таких же немного сонных людей, подключенных к загадочным аппаратам. И его улыбка и то, как при виде меня в его глазах появляются слезы – словно я нужен ему больше всего на земле, и он не смеет поверить, что я наконец-то здесь, – чуть не заставляет расплакаться меня самого. Он протягивает руки ко мне.
– Я кое-что сделал и теперь боюсь, что ты возненавидишь меня, – признаюсь я, не разрешая себе подойти к нему, пока не договорю.
– Что бы там ни было, я могу гарантировать, что никогда не возненавижу тебя, – произносит он с хрипотцой, словно его вера в меня абсолютна и безгранична. – Иди сюда.
Я сажусь к нему на кровать и, позволив его рукам обхватить меня, чувствую, какой он дрожащий и слабый. Я прижимаюсь лицом к его волосам, глажу его по спине, обвожу кончиками пальцев его ребра. Мне так отчаянно хочется заботиться о нем, но как? Я не знаю.
– Я позвонил Бенджамину, – говорю я и начинаю прислушиваться, искать в его дыхании перемены, но Мики только обнимает меня покрепче. – Ты сердишься? – спрашиваю, когда он не отвечает.
– Нет. – Его лицо прижато к моей груди, и слова звучат глухо. – Не сержусь, честное слово.
– Я не знал, что мне делать. – Я не знаю, как выразить, что я имею в виду – как объяснить, в каком я был ступоре и как меня все это пугает.
