Видел, как Игорь лип к этой чувырле? Вот дебил, а всегда был таким нормальным. А, все они одинаковые! – она махнула рукой куда-то в сторону очередного криво висящего сердечка. – Кроме тебя.
– Ладно, выкинь только эту хрень, чтобы сильно не палиться.
Я залез на сцену и подождал, пока Рэй доиграет. Кажется, сто лет пришлось ждать. Как он их на слух подбирает, эти песни? Уму непостижимо!
– Сколько времени?
– Без двадцати. Слушай, что это за музыка такая похоронная? Ты такого раньше не играл.
– А я раньше не знал.
Это группа «Ария». Макс её слушал, дал послушать мне. Крутая музыка, я у них уже почти все баллады научился играть, ну, там ещё кое-что, «Улицу роз», там. Скоро и «Игру с огнём» подберу. Или вот, послушай:
В серебристый сон
Ты бы с ним ушёл.
По дороге вечных звёзд,
Над простором строгих гор.
Ты бы перед ним
На колени встал,
Не стыдясь ни слов, ни слёз,
Кто любил, тот и распял...
– Знаешь, про что эта песня?
– Э… Про любовь?
Ну, все песни либо про любовь, либо блатные обычно (либо блатные про любовь).
– Про Понтия Пилата, – Рэй смотрел куда-то в темноту и гладил гитару. Я вдруг заметил вещь, которой у него раньше точно не было – довольно широкое серебряное кольцо на мизинце. – Того самого, из «Мастера и Маргариты», ну, ты читал. Я хотел написать об этом в сочинении, а потом решил, что она не поймёт, начнёт всякую хуиту нести, как обычно.
– А… Ну…
Понятно, «она» – училка русского и литературы. Но вообще права Банни – что-то с Рэем не так. Я прямо всей кожей чувствую.
– Откуда у тебя эта штука? – я ткнул пальцем в кольцо, чтобы избежать разговора про Понтия Пилата, любовь, Макса и прочие неприятные темы.
– А, это мне передали позавчера.
Точно, к Рэю кто-то приезжал, а я совсем забегался и как-то этот факт упустил.
– Его носила моя мать. Когда она умерла, его носила её мать, моя бабушка. Теперь она умерла и его ношу я, только оно мне на мизинец и налезает. Я его тебе не отдам.
– Да нахуй сдалось!
«Не отдам», надо же… Захотел бы я, отдал бы, как миленький!
– В смысле, у тебя бабушка умерла?!
– Ну, да.
Завтра поеду на похороны, потом вернусь.
Ну, дела! Вот бля, партизан херов, и молчит. Впрочем, чему удивляться – Рэй всегда молчит. Надо, наверно, сказать ему что-то, типа, утешительное."
"– Она давно должна была умереть, – Рэй повернулся ко мне, – она болела, ей было плохо. Она уже совсем никакая была и не узнавала меня иногда. Приходишь к ней, а она разговаривает с невидимками. И пахло от неё так...
