Но ещё хуже мне становилось от всего лишь одного предположения — она может узнать о том, что я пытался её вытравить из себя.
И как ей будет больно от этого…
Я не хотел, чтобы она страдала. Я хотел, чтобы она была счастлива. Пусть уже и без меня.
Звуки классической музыки в салоне стихают, и я слышу монотонный сигнал входящего вызова. На этот раз это Хан. Ветрова я со вчерашнего дня кормлю завтраками и обещаниями перезвонить. И да, я знаю какой пойдёт разговор, но всё-таки понимаю, что ответить надо.
Хоть и смертельно не хочется.
— Слушаю, — принимаю я звонок.
— Ну ты и сода, Шахов, — ворчит Марк и вздыхает словно кисейная барышня.
— Чой-то?
— Гасишься.
— Просто был занят, завалы разгребал за пропущенную неделю. Имею право, — на искусственном веселье выдаю я.
— Ладно. Допустим. Завтра тебя ждать?
— Нет, — рублю я.
— Почему?
— Потому что я буду занят, — я беззастенчиво вру, так как с понедельника впахивал, словно вол, и все рабочие вопросы давно уже порешал.
А теперь мне хотелось просто лечь где-нибудь в тёмном месте и благополучно сдохнуть.
А не вот это вот всё — любоваться на друзей, да ещё в компании их расчудесных жён.
— Девчонок отправили к тебе в «Медвежьи угодья», отдохнуть от материнства и порелаксировать, — словно читает мои мысли друг, — дети всё у бабушек и дедушек. Мы купили ящик вискаря, который ты торчишь Ветрову, но пить его без тебя как-то не позволяет совесть.
— Вот вы душные, — тихо смеюсь я и неожиданно чувствую, как покорёженные и истерзанные внутренности обдаёт тёплой волной признательности.
— Приезжай, Шах. Иначе мы сами к тебе всей толпой завалимся.
— Ладно, — киваю я и отключаюсь, а потом сорок минут по дороге домой ругаю себя, что согласился на всё это безобразие.
Они же опять будут меня пилить, выспрашивать и насиловать мозги, заставляя снова и снова вспоминать девушку, от которой у меня вот уже больше месяца едет крыша.
Может, именно поэтому на следующий день я вконец охренел и приехал в дом к Хану с опозданием в почти два часа.
А потом угрюмо сидел на застеклённой террасе, смотрел на раскачивающие за окном кроны деревьев под порывами осеннего ветра, хлебал что-то безвкусное из своего бокала и планомерно пьянел. Парни, на удивление, меня не трогали, лишь безнадёжно пытались втянуть в свои разговоры, но я отвечал односложно и сухо, не в силах изображать из себя интерес, которого не было даже в зародыше.
