Но разве умеет любить человек, который вознамерился бросить своё дитя? Кровь от крови своей? Маленький комочек счастья, который не виноват, что он оказался не нужен своему папе?
— О боже! — кажется, лёгкие рвутся от рыданий. Я буквально захлёбываюсь ими. Жалобно вою, надсадно закашливаюсь, а затем со всей дури закусывая одеяло, ору в темноту, пытаясь докричаться до жестокого мироздания.
Пожалуйста!
— Я не хочу его любить! Я не хочу… Ничего!
Уснула только под утро. Охрипшая. Разбитая. Растерзанная в хлам.
А проснулась и тут же снова скуксилась, потому что там во сне, было хорошо и не больно.
Там я видела прошлое, купалась в нём, верила, что у меня есть будущее. А теперь, открыв глаза, я поняла, что ближайшие мои перспективы все выкрашены в грязно-серые тона.
Ничего. Я всё разукрашу заново. Однажды.
Встаю с постели и словно робот с чётко прописанной программой иду в душ. В глазах пустота. В груди — битое стекло. В отражении зеркала — незнакомка, которая смирилась со смертным приговором.
Еду на работу, отмечая неизменное за собой наблюдение.
Выдыхаю со стоном и снова пускаю слезу. Клятвенно обещаю себе, что это будет последняя, но знаю, что я, словно конченый наркоман, сорвусь во все тяжкие уже к вечеру.
О, я так мастерски научилась врать сама себе…
На рабочем месте оказываюсь с опозданием, но мне уже плевать. Я не занимаюсь своими проектами — я гуглю что-то типа «как уйти от слежки — руководство для чайников». Черпаю для себя необходимые знания, а затем открываю карту России и, зажмурившись, наугад тыкаю мышкой в какую-то точку.
Приближаю на максимум.
— Что у нас тут? Омск? Отлично!
А после беру лист и дрожащей рукой, торопливо, боясь передумать, строчу на нём заявление на увольнение по собственному желанию. Ставлю число, подпись и поднимаюсь на ноги, решительно направляясь в кабинет Пелагеи. На мою удачу она свободна и тут же меня принимает. А затем минут пять хмуро смотрит на мои каракули.
— Что случилось, Лера? — поднимает на меня глаза.
— Творческий кризис, — монотонно и безжизненно выдаю я, — душа требует Сибири.
Госпожа Топтыгина тут же кривится, а затем удручённо утыкается лбом в кулак своей правой руки. Что-то думает, а мне всё равно. Мне ровно. Мне плевать.
И, кажется, уже на всё…
— Так, Райская! — неожиданно рявкает женщина, но я даже не вздрагиваю.
— Подпишите, — сиплю я, — пожалуйста!
Но Пелагея только демонстративно рвёт исписанный мной листок и бьёт по столу ладонью.
— Такой талант и в унитаз, да? — кричит.
