Моё пост-имаго

Не раз Джаспер засыпал с мыслью, что дядюшка на самом деле винит племянника за то, что его, доктора Доу, жизнь с некоторых пор претерпела глобальные изменения и из убежденного холостяка и затворника он был вынужден превратиться в замену обоим его родителям. С определенных пор ему приходилось не только тратить свое время на то, что в его словаре называлось «заботой» (в словаре Джаспера это звалось «надзором»), но и подвергать себя подлинным пыткам, а именно «говорить», а помимо этого терпеть еще и худшую из всех напастей, а именно «слушать».

Постепенно Джаспер смог, как он это называл, «сделать из автоматона доктора Доу вполне сносного дядюшку Натаниэля». И все было хорошо, пока в один день не произошла та жуткая ссора и Джаспер не наговорил ему все те ужасные вещи. Когда он оставлял одиноко стоящего на перроне дядюшку, его самого не оставляло ощущение, что он схватился за уже торчащий в груди у Натаниэля Доу нож и несколько раз провернул его.

И пусть почти сразу, сидя в купе увозящего его из Габена поезда, Джаспер пожалел о своих словах, но не мог же он в самом деле подумать, что дядюшка воспримет все это всерьез, воспримет его слова за чистую монету.

Хуже всего, он и не предполагал, что дядюшку его слова серьезно ранят и даже подкосят. Дело в том, что до сегодняшнего дня он считал Натаниэля Френсиса Доу исключительно неуязвимым, непреклонным существом, с сердцем, покрытым плотной резиной – его режешь, а прорехи затягиваются.

По возвращении Джасперу предстал совершенно другой человек. Сперва это не так бросалось в глаза, да и обрушившийся на него вихрь событий не позволял об этом особо задумываться. Но вот сейчас, когда они просто сидели у камина, ожидая полуночный эфир, все это стало настолько явным, что мальчик и сам не понимал, как он не заметил этого сразу же.

Тот хладнокровный непреклонный человек вроде как и оставался прежним собой, но только не для тех, кто знал его так хорошо, как Джаспер.

Дядюшка больше не казался невосприимчивым. Что-то надломилось в нем. Он больше не говорил с Джаспером тем железным автоматонским дядюшкиным голосом, почти ничего не запрещал ему, лишь своеобразно намекал, что то или иное нежелательно. Он действительно думал, что племянник никогда не вернется. Боялся того, что снова останется… один.

Дядюшка был недоволен тем, что он хочет послушать взрослую радиотрансляцию.