— Я имею в виду, ты с ней близок?
— Не очень, — я допил шампанское, — она не такая, чтобы говорить о ней дома.
— Разве она не должна быть твоим домом?
Боже, Даллас снова звучала как детская книжка.
— Хватит болтать, Печенька. Ты здесь, чтобы выглядеть красивой и живой. Бесплатная терапия лишняя.
Даллас вздохнула.
— Это ужасно, не так ли? Как, в конце концов, все, чем мы являемся, является побочным продуктом амбиций, принципов и желаний наших родителей. Сборник воспоминаний, ошибок и необъяснимого стремления угодить тем, кто дал нам жизнь.
Посмотри на нас, — она смотрела в окно, уголки ее идеальных губ были опущены, — Оба застряли в помолвке, с которой мы не хотим иметь ничего общего из-за наших родителей.
Я уставился на нее, ледяная глыба в моей груди немного оттаяла.
Это была первая глубокая вещь, которую она сказала, и мне было интересно, были ли другие интересные вещи в ее прекрасной голове или это была случайная фраза, которую она случайно запомнила.
Даллас отодвинулась от меня, вероятно, опасаясь, что я снова заставлю ее чуть ли не кончить – мое новое неудачное хобби.
—Почему ты так смотришь на меня?
— Потому что, — сказал я, когда «Майбах» остановился перед домом моих родителей, — я думаю, что ты только что непреднамеренно придала мне смысл.
ГЛАВА 19
Ромео
Мои родители жили в особняке в стиле французского кантри, облицованном боральскими кирпичами.
Несмотря на то, что они живут на одной улице, им потребовалось целых десять минут, чтобы добраться до ворот, а затем еще две минуты, чтобы пересечь подъездную дорожку длиной в милю.
Их дом площадью четыре акра был одновременно величественным и достаточно скромным, чтобы кричать о старых деньгах. Заманчивые желтые огни мерцали в огромных окнах, освещая длинный стол, заставленный профессионально приготовленной едой.
Я знал, что для любого, кроме меня, это выглядело как картина семейного счастья.
Я сделал последнее предупреждение Даллас, прежде чем нажать на звонок.
— Помни, сегодня ты – благовоспитанная женщина.
— Кто-то сказал «хлеб»? — Даллас ахнула, притворяясь немой. — Пожалуйста, скажи мне, что будет и подливка. Или что-нибудь, во что я могу его обмакнуть.
С другой стороны двери раздался стук каблуков Моники. Как только она открылась, я бросил Печеньку в ее объятия, мою человеческую жертву.
— Мать, Даллас Таунсенд. Даллас, это Моника, женщина, которая дала мне жизнь, возможно, назло мне.
