Мрак

– Обрадовал, – буркнул Мрак.

Обед получился скомканным, торопились уехать все. Едва ли не больше других – Мрак. Дольше всех собиралась Светлана, и ничего нельзя было прочесть на чистом, как заморский мрамор, лице царской дочери.

Мрак хотел поджечь хижину. Мол, как знак, что не вернется, но Гонта перехватил руку с пылающей головней:

– Не надо. Подумай о дровосеках, случайных путниках…

– Я знаю, кого ты так называешь, – ответил Мрак, но головню бросил обратно в костер, залил водой.

– Я говорю то, – обиделся Гонта, – что говорю!

– Ты свои воровские хижины не сжег, – сказал Мрак насмешливо.

 – Верно?.. Надо будет капнуть Медее.

Отдохнувшие кони шли весело, бодро. За десяток верст до города Ховрах вырвался вперед, гикнул, помчался лихим наметом. Мрак посмотрел вслед, покосился на Светлану:

– Торжественную встречу устроит!

Светлана мило улыбнулась:

– Разве это так важно? Я за мужем как нитка за иголкой.

Гонта все еще посматривал на них удивленно. Царская дочь безмятежна и невозмутима.

На губах приветливая улыбка, лицо спокойное, умиротворенное. Так же держалась во дворце, так же в хижине дровосека. Сейчас сидит на коне с тем же спокойным выражением лица. Как будто ее жизнь не меняется так круто, что голова кружится!

Кони взбежали на пригорок, Гонта захохотал. Распахнулся вид на стольный град, где из распахнутых ворот, давя друг друга, выливались разноцветные толпы. Пугая людей, на рысях выехали всадники, перешли в галоп.

Был пир, шумный и бестолковый, Мрак поднимал турий рог, принимал поздравления, кланялся, а когда показалось удобным встать из-за стола, вышел, пробрался в комнату Ховраха.

Из-за двери иногда слышались пьяные вопли, удалые крики, песни, нестройные пляски.

Он с наслаждением ощутил, как обострились его чувства, мир запахов стал реальным, и Мрак увидел зримо и отчетливо, что творится за дверью, в длинном коридоре и даже поверхом ниже, где запахи стояли, как вода в болоте, тяжелые и недвижимые.

Чувствуя себя увереннее на четырех лапах, он скользнул в тайный ход и помчался длинными прыжками.

Мышцы обрели прежнюю звериную мощь, он чувствовал, как под шкурой переливается ярая сила. Нужды не было перекидываться вот так в волка, он не сразу понял, зачем это сделал, а когда понял, распахнул пасть в беззвучной волчьей усмешке.

Во дворце все чересчур мертвенно, душно, лживо, а здесь как бы сбрасываешь с человечьей личиной и человечью ложь, притворство.