Вы ступайте, куда шли, а я пойду своей дорогой.
– Так ведь ночь. Дороги не найдешь, – с сожалением сообщил Ждан.
Они мне надоели. Я в упор поглядела на Ждана и вдруг поняла – он знает! Не выдумывает, не предполагает, а твердо уверен: дороги мне не найти.
– Мои песни нынче не таковы, чтоб на празднике петь, – сказала я чистую правду.
Прон улыбнулся:
– Мы слышали. Хорошая песня. Особенно заговор. Такой даже нашему Берендею не под силу выдумать.
– Какой заговор?
– Ну как же? – удивился Прон – Неужели не помнишь: «Унеси, река, ты ее красу».
Здорово!
Остальные двое дружно закивали, будто деревянные болванчики, которых продают умельцы на восточных базарах.
– Молодцы, – силясь сохранять спокойствие, произнесла я. – Вы разуйте глаза! Ночь, погост, а вы о песнях. И где петь-то?
– Да прямо тут, – невозмутимо ответил Прон.
– Тут? – Я вгляделась в лица парней. Они не шутили. – Ладно, – согласилась я. – Только одну песню. О чем?
– А ты не думай, о чем, – посоветовал Ждан. – Главное, пой от души.
Что в сердце запало, о том и пой.
Нашли спьяну развлечение – издеваться над измученной, запуганной девкой! А петь придется…
Я прикрыла глаза. Что же им спеть? Хотелось выбрать что-нибудь удалое, чтоб видели – не боюсь, но неожиданно в памяти всплыл весь прошедший день. Снова зазвучал голос Горясера, шею заколола борода польского короля, в ноздри проник тяжелый винный запах. Меня передернуло от отвращения. Господи, куда ж меня занесло?! А как все было хорошо в той, давней жизни, где мы со Стариком бродили по нескончаемым полям и лесам, пели песни, ночевали у костра, делили кусок хлеба на двоих…
Кто-то хлопал в ладоши.
Я вздрогнула. Ждан и Прон стояли в паре шагов от меня и мечтательно глядели на звезды, а Хрол бил в ладони и качал головой.
– Что же ты замолчала? – опуская руки, обиженно сказал он. – Такая была песня…
– Я не пела…
– Пела, – уверенно заявил он. Ждан и Прон кивнули. Сумасшедшие…
– А раз пела, так и хватит, – сказала я. – Пойду.
– Нет, – возразил Прон.
– Пойду!
Прон подвинулся ближе. Его волчьи глаза опасно сверкнули. Я попятилась и уперлась в надгробие. Сбоку, пригнувшись, подошел Ждан и потянулся ко мне. Странно, раньше я не замечала, какие у него длинные и тощие пальцы. Будто кости, обтянутые кожей…
– Пой, – угрюмо приказал он. Его глаза стали огромными, зрачки налились желтизной, а из-под вздернувшейся верхней губы показались клыки.
– Мамочка… – прошептала я. – Оборотни…
Они заворчали.
