Недавно волколак в ранних сумерках к деревне вышел — девку, что из леса возвращалась с подругами, на глазах у половины деревни загрыз и был таков. Там и крик поднять не успели, а она уж лежит с горлом разорванным. И ведь то не ночь была — светлое время. Люди ропщут, что нет им защиты даже за те немалые деньги, которые платят. Говорят, Цитадель поборы ведет, а на то, что от Ходящих роздыху совсем нет — ей плевать.
Койра вскочил с лавки и затряс сухим кулаком:
— Очумели, клятые! Мы кровь свою за них льем…
— Правы они, — отрубил Сней.
— Кровь льем. А толку? Скоро и днем будет страшно нос за околицу высунуть!
И Нэд вдруг понял в этот миг, что в Снее и Гляде не снискать ему понимания. Эти двое молодых еще мужчин со следами застарелой усталости на лицах вымотались и сами озлобились. И на Ходящих, и на Цитадель, и на Главу. Читалось в их глазах отчаяние, какое бывает в глазах людей, вершащих непосильный для них труд, который вместо того, чтобы убывать, все тянется и тянется без конца и краю, и становится понятно — все усилия тщетны.
Не будет от труда этого избавления, не будет удовлетворения от сделанного. Будут лишь усталость да глухое отчаяние.
Даже ларник — говорливый и въедливый — и тот не нашелся, что возразить, всматриваясь в такие разные, но при том одинаковые лица двух ратоборцев. Они вдвоем были младше пожившего креффа, но оба при этом казались рядом с ним дремучими стариками — такие застывшие взгляды были у обоих.
Повисла тишина. Тяжкое безмолвие нарушил короткий стук. Снова хлопнула дверь.
В покой вошел, скупо кивнув прибывшим, серый от усталости Донатос. За ним тянулись остальные креффы. Хмурые, недовольные.
Глава про себя вздохнул — как дети малые. Каждый себя невиданной величиной мнит, каждый думает, будто трудится более прочих, тянет на себе весь воз, а тут оторвать от дел удумали. Донатос вон, как муха сонная; видать, едва-едва лег, как разбудили, оттого и рожа такая, будто все тут ему должны по серебряной куне.
Дарен употевший весь, только с урока.
Ихтор с кошкой на плече и руками поцарапанными.
Бьерга, пыльная с дороги, уставшая.
Руста, пропахший полынью и крапивой.
Озбра и Лашта, наспех омывшиеся, с мокрыми еще волосами.
Следом за ними прохромал к лавке Ольст.
Понятно, каждый был своим делом занят, а тут — бежать, как на пожар. Старики только радостные — им лишь бы посудачить хоть о чем, побрюзжать, возраст свое берет, никуда не денешься. Рэм и Ильд вон к Койре подсели и ""шепчутся"" на весь покой. Пни глухие.
