Нэд поймал себя на том, что злится на каждого, кого видит.
Последним вошел Клесх.
Кому не пропасть.
И уселся, как обычно — на крайнюю лавку, ближе к двери. Ни дать ни взять — сирота Цитадельная. А в душе, поди, посмеивается над Главой. Смотритель с трудом подавил в себе гнев и обратился к хмурым обережникам:
— Вот что сказать вам хочу. Ныне пришел к нам обоз с посадскими. Сейчас они там с дороги остынут и придут. Приехали же требовать защиты и послабления в оплате.
— Чего? — взвился с лавки Рэм.
— Послабления? А жить нам на что?
Нэд бросил на старого креффа такой тяжелый взгляд, что тот осел обратно, недовольно дернув подбородком, заросшим жидкой бороденкой.
— Сейчас посадники и старосты сюда поднимутся. И нам ответ перед ними держать. Что скажете?
— А что сказать? — негромким и усталым голосом отозвался из своего угла Донатос. — По мне, так пусть выплеснутся. Поорут — может, отпустит…
Он сидел, привалившись к стене и прикрыв глаза, а на потертом ремне, стягивавшем серую верхницу, болталась привязка — пеньковая веревочка с шишкой на конце.
Колдун, видать, так вымотался, что попросту не замечал ""украшения"" вздетого ему на пояс вездесущей Светлой.
Бьерга на слова Донатоса лишь неодобрительно покачала головой. Приезжие ратоборцы, хмурые и молчаливые, стояли в стороне, слушая креффов, и будучи при этом наособицу от них.
— Не можем мы плату урезать. Едва жива Цитадель… — вновь завел свою песню Койра."
"Глава досадовал. Насельники крепости молчали, привыкшие ждать окончательного решения от него.
Да только у Нэда не припасено нынче решения. И греховно было возлагать принятие оного на обережников, которые, измотанные, сидели сейчас по лавкам и ломали голову над тем, что даже он не знал, как решить.
В дверь постучали.
Ну вот.
Смотритель устало потер переносицу и громко сказал:
— Входите с миром.
— Исполать, Глава, — поклонился от порога старший обоза.
Смотритель Крепости тотчас признал в мужике посадника Гродны — большого города к полудню от Цитадели.
В Гродне жили аж три сторожевых тройки, так она была велика. Следом за посадником в горницу входили остальные прибывшие. В покое мигом стало тесно. Мужчины смотрели на обережников сурово, без заискивания, и в лице каждого отражалась твердая решимость стоять за свою требу насмерть.
Глава припомнил имя гродненского посадника и произнес:
— Мира в пути, Корислав, и мира под нашей кровлей.
