Еще раз щенка своего приведешь — руку ему откушу.
Девушка посмотрела на него и ответила:
— Еще раз зарычишь на него — все зубы выбью. Кусать будет нечем. Ишь, какой гордый выискался. Жри теперь с полу.
И ушла, злая на него, будто он был достоин ее досады.
На следующий день, когда пришла — просыпанная каша все так же сохла на полу, а пленник лежал в углу. Он не повернулся, когда она вошла. Не потянулся к еде. А когда она вернулась к вечеру за посудиной, похлебка в ней была нетронута. Так же повторилось и на следующий день.
Скрипя зубами, Лесана подошла к узнику и легонько пнула его, лежащего, словно мертвого:
— Вздумал никак голодом умориться?
Он молчал.
— Эй.
Она не наклонялась, а руку положила на рукоять ножа. С этого станется, притвориться, а потом броситься.
— Лют…
— Надо ж, запомнила, как звать, — хмыкнул он.
— Садись и ешь. Я до Цитадели тебя на телеге не повезу. Много чести. Сам побежишь.
Волк не повернулся.
— Эй. — У Лесаны стало кончаться терпение.
— Уйди… и миску свою забирай.
Не хочу я есть.
— Ах, не хочешь, — усмехнулась обережница. — Не хочешь, но будешь. Я гляжу, ты затосковал. Видать, решил, что лучше сгинуть, чем в Крепость тащиться? Только выбора у тебя нет. Последний раз предлагаю. Или добром жри, или силой заставлю.
Он наконец повернулся. И усмехнулся с издевкой:
— Силой? Хотел бы я поглядеть.
— Гляди. — Она выдернула из-за пояса нож и полоснула себя по ладони.
Оборотень подобрался. Глаза вспыхнули пронзительной зеленью. Ноздри затрепетали. Человеческое слетало с него, будто подхваченное порывом ветра.
Наузы не давали перекинуться, но в людском теле отозвался зверь. Он глухо ворчал, собираясь броситься. И бросился бы, но Сила обережницы пригвоздила к полу. Хищник рычал, дрожал от напряжения, готовый в неистовом прыжке порвать сухожилия, но… не мог сняться с места.
Девушка протянула руку к стоящей на полу миске со вчерашними щами, и густая кровь закапала в еду.
На миг Лесана слегка ослабила хватку, перестала вдавливать Люта в пол клети Даром.
Ух, как он бросился! К мучительнице своей, конечно, приблизиться не смог. Поэтому кинулся к плошке с едой, жадно заглатывая, давясь и кашляя.
Обережница смотрела с брезгливым отвращением, а потом, когда он оторвался от глиняной миски и медленно поднял на девушку глаза, полные стыда и унижения, сказала:"
"— Ты будешь есть, волк. Если не хочешь, чтобы я снова сделала то же самое.
В его глазах горела ненависть. Он вытер лицо рукавом и вдруг… рассмеялся.
