Она отчего-то думала, будто, увидев эту женщину, испытает досаду, негодование, может, презрение. Нет. Дарина оказалась приветлива, ласкова и заботлива. Рядом с ней Майрико не могла злиться.
Хозяйка сказала гостье о том, что детей своих отправила в соседнюю деревню к дядьям — туда ржа еще не добралась, и мать всячески надеялась уберечь тем самым дочь и сына. Майрико исподволь оглядывала дом. Изба была уютной, чистой, обустроенной с любовью и заботой. Да и обитательница ее источала тихую радость… Странная.
Дарина устраивала постоялицу, хлопотала, собирая на стол.
Развлекала разговором. И не было в ее речах ни едких сплетен, ни простодушного оханья, ни хитрого выведывания. Она держалась просто и с достоинством, видя в Майрико равную себе, и себя считая равной обережнице. Ее не смутили ни короткие волосы пришелицы, ни мужская одежа.
— Я тебе, госпожа, баню затоплю, не ждала я нынче гостей, ты уж прости.
— Затопи, — кивнула крефф. — Париться не буду, и так от жары сомлела, пока ехала, мне бы от пота обмыться.
А что, где хозяин твой?
Женщина прямо посмотрела на гостью и ответила:
— Он не часто бывает.
И не прибавила ничего. То ли знала, то ли нет, что сплетни целительнице известны. Но не смущалась этим, не стыдилась."
"Майрико позавидовала такой упрямой уверенности в собственной правоте. Она бы на месте Дарины прятала глаза от досужих кумушек… И посейчас неловко было, когда таращились мужики и бабы на ее мужскую одежу. Но обережнице что — развернулась и уехала. А вот Дарина изо дня в день живет со своим позором, с осуждающими взглядами, с перешептываниями за спиной.
Знает ли о том тот, кто обрек ее на эту жизнь и бросил одну, не имея возможности разделить позор на двоих?
Дарина тем временем вышла. Майрико слышала, как хлопнула дверь сеней. Целительница стремительно огляделась и подошла к сундуку, стоящему у стены. Подняла тяжелую крышку и заглянула внутрь. Ровные стопки холстин, рушников, обор… Но вот, под сложенной скатертью, что это? Сердце грохотало у самого горла.
Рубаха.
Черная.
Лекарка протянула подрагивающую руку, коснулась мягкой ткани, слегка подняла за уголок, чтобы увидеть ворот. Увидеть, убедиться, что ошиблась, и жить спокойно дальше. А она ошиблась. Точно ошиблась!
Клесх всегда ходил распахнутый. Сроду не вязал ворот под горлом, как делали остальные. Нет, случались среди мужчин те, кто завязки не любили, вязали их не туго, так, для виду, иные и не вязали вовсе, и тесьмы болтались на груди. Но Клесх ко всему подходил рачительно.
