Насвистывая в темноте

Я так и не отважилась посмотреть в глаза Расмуссену, слишком уж боялась того, что могу там увидеть. Папа всегда говорил, что глаза — это зеркало души, и это странно, потому как лично я считала, душа расположена где-то рядом с сердцем, а не с глазами, но если папа так сказал, значит, это правда, и я ни за что и никогда не хотела бы заглянуть в черную душу Расмуссена.

Да только напрягаться не стоило, его глаза все равно были прикрыты тенью от полицейской фуражки, по которой ползли бусинки дождевой воды, но свет уличных фонарей так и сиял на губах.

Они казались мягкими, как сатиновое одеяльце для новорожденных. Он убил Джуни. И Сару. Как бабуля выражалась, «Бог троицу любит», так что я наверняка буду следующей. «Ой…» — пискнула я.

— Ты в порядке, Салли? — спросил он, будто ему не все равно.

Дождь то хлестал, то затихал, словно колебался, не зная, что делать. Я оглянулась на наш дом. На крыльце сидела Тру, на коленях банка со светлячками. Тру — самый потрясающий охотник на светлячков.

Они так сами к ней и летят. Я точно знала, что сестра наловила светлячков для меня; она всегда так поступает, когда я расклеиваюсь. Фонарики светлячков вспыхивали и снова затухали в банке, которую Тру придерживала подбородком. Завидев меня, она подняла сразу два больших пальца. Папа тоже так делал, и от этого я наконец заплакала. Потому что теперь меня укачивал человек, желавший моей смерти, и я ничего не могла с этим поделать. Чувствовала себя оторванным листиком, который плывет по Медовой протоке после грозы.

Расмуссен опустил меня на землю, подвел к крыльцу, усадил рядом с Тру и сказал: «Хорошо бы ей принять ванну», после чего повернулся и ушел, будто у него какие-то неотложные дела. Скорее всего, спешил затоптать следы ботинок во дворе у Фацио.

— Нравится? — спросила Тру.

Я потрясенно ахнула:

— Нет же, глупая… Светляки. — Она сунула банку мне в руки. И тут я поняла, что сестра до смерти напугана.

Разглядывая банку, я сказала первое, что пришло на ум:

Только потом, уже плавая в горячей ванне, которую набрала для меня Нелл, я вспомнила, что за мелодию напевал Расмуссен, пока нес меня на руках.

«Поймай падучую звезду», которую пел Перри Комо, в прошлом году эта песня была самой моей любимой. Мы с Тру разыгрывали в гостиной маленькое представление, распевали и делали вид, будто ловим падающие звезды и набиваем ими кармашки наших пижам, пока Холл не принимался орать, чтобы мы заткнулись ко всем чертям.