Назови меня своей

Н-нет… что от меня хочет Мартин?! Однако, похоже, моё тело уже знало, что ему ничего не остаётся кроме повиновения, и пальцы сжали тонкую материю платья прежде, чем я успела усмирить лихорадочную круговерть из обрывков мыслей в голове. Между ног всё ныло и покалывало, и чем выше я поднимала подол, тем сильнее хотелось, чтобы… Валентин прикоснулся. Снял наконец это напряжение, утолил голод, грызший низ живота, и… мы повторили то, что было вчера… От осознания собственных желаний, крайне далёких от целомудренных и приличных, меня окатило обжигающей волной, и я беззвучно охнула, судорожно вцепившись в юбку.

Я действительно менялась, и стремительно, под натиском вампиров, не дававших времени передумать и вернуться к прежнему состоянию. Во мне почти не осталось внутренних границ, за которые я бы уже не перешагнула…

— Такая горячая, Лёлечка, — тихий, хрипловатый шёпот лорда Валентина обжёг шею, а его пальцы погладили внутреннюю сторону бёдер. — Мне нравится запах твоего желания, крош-шка…

Его язык прошёлся по моей шее, и в следующий момент я ощутила, как что-то легонько царапнуло нежную кожу.

Испугаться не успела, потому что его руки ухватили край юбки, и в следующий момент тонкая ткань уже ничего не скрывала, небрежно сдвинутая к самому животу. Его аж подводило от пылавшего в каждой клетке желания, и я вцепилась в ручки кресла, не сводя с лорда Мартина напряжённого взгляда, меня начало тихонько потряхивать от накопившихся чувств. Хотелось снять платье совсем, оно раздражало ставшую слишком нежной кожу, послушно подставляться под ласкающие руки вампиров, умирать от разгорающегося в теле пожара и одновременно от остро-сладкого осознания глубины собственного падения… От последней мысли внутри всё сжалось, и с моих губ сорвался короткий глухой стон: мне нравилось, очень, быть настолько порочной и неправильной.

Лорд Мартин подался вперёд, его взгляд медленно спустился по моей обнажённой груди вниз, до живота и дальше, остановился на давно влажных складочках, жаждавших прикосновений.

Мыслей в голове не осталось ни одной, мною вновь управляли лишь древнейшие инстинкты, и сейчас мне хотелось принадлежать моим хозяевам — и всё равно, кто в этот раз первым заполнит пустоту внутри, подарит наконец восхитительное ощущение наполненности, и мышцы сожмут уже не перламутровые шарики, а кое-что посущественнее.