Я не могу сказать, что он постарел, но жизнь будто покидала его тело.
Я смерил его хмурым взглядом, не представляя, что его приход может значить для меня. То что Лешки уже нет в живых, я чувствовал интуитивно, даже несмотря на то, что до сих пор на уровне подсознания продолжал ждать от него письма с очередной порцией наркоманских нравоучений.
Словно в подтверждение моих мыслей Гаранин старший отвёз меня на кладбище.
С холодной мраморной плиты на меня смотрел задорный парень с округлыми щеками и по-детски невинной улыбкой. Я не знал его таким, в момент нашей встречи Лёшка был тощим и… будто бы уставшим, но вот улыбка, улыбка абсолютно точно была его. И от этого становилось дико. Я сидел у могилы двадципятилетнего парня, который когда-то достаточно сильно меня подставил. Я не снимал своей ответственности с себя, но и не винить Лёху тоже не получалось. При этом у меня было стойкое ощущение, что он был единственным человеком кроме моих родителей, которому было не всё равно на меня, иначе как объяснить его приезд и письма.
-Знаешь, Алексей просил, чтобы мы о тебе позаботились, - глухим голосом проговорил Андрей Игоревич.
-Я что баба, чтобы обо мне заботились?! – озлобился я, напуганный силой неожиданного горя, которое накрыло меня здесь на кладбище.
-Ты – дурак, - уставши ответили мне. – Но это поправимо.
Впрочем, я долго оставался дураком. А может быть и остался им до сих пор, хотя хотелось бы верить в обратное.
Я много времени категорически отказывался от любой помощи со стороны Гараниных, прекрасно усвоив урок, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках. Но если быть честным, то мне порой очень хотелось согласится на предложения Лёшкиного отца. У него была сеть своих автосалонов и дилерских центров. Верх моих мечтаний из прошлой жизни. Но тут я сопротивлялся как мог, вежливо отвечая, что не надо, либо же злобно посылая всех куда подальше."
"Мне удалось зацепиться за работу на окраине города, и я честно за неё держался.
Мама к тому времени уже приехала ко мне на пару недель с Аней, и я, целовавший и обнимающий свою единственную дочь, еле сдерживал горячие слёзы, от чувства стыда и упущенного времени. Но не смотря на весь внутренний раздрай, я полагал, что жизнь налаживается. Очень-очень медленно, но всё начинало преобретать некий смыл. Я просыпался каждое утро, имея некие цели и даже некие намёки на мечты.
