Однажды в Мидлшире

Джейкоб говорил, что так будет экономичнее и лучше с точки зрения экологии. Зачем каждый год покупать живую елку, которая вскоре осыпется и умрет, если можно сохранить ей жизнь, купив искусственную? Сьюзан не спорила, хоть и тосковала по запаху хвои и жестким, колючим иголкам. Джо никогда не жаловался и не просил купить елочку, и Джейкоб пребывал в уверенности, что ребенка все устраивало. Но когда она забирала Джо из садика, а потом из школы, он всегда просил проехать мимо рынка. Там они останавливались напротив рождественского базара и дышали ароматом хвои.

Здесь, в доме садовника, об искусственной ели не могло быть и речи. Огастес Бушби не признавал ее права на существование. Претило ему и покупать срезанное дерево. Поэтому утром он взял грузовичок и отправился в питомник, откуда вернулся с трофеем – метровой живой елью в кадке. Дети тут же оттащили ее в самый живописный угол, поближе к камину.

Бушби непослушными с мороза пальцами расшнуровал свои тяжелые рабочие ботинки.

– Что за парнишка? – спросил он у Сьюзан.

– Эймос. Новый друг.

Бушби кивнул. Улыбаясь и пересказывая подробности поездки, он вошел в гостиную. И застыл.

Сьюзан дернулась следом и испуганно ахнула.

Кадка с елью стояла в углу. Рядом с ней стоял Эймос и улыбался слишком широкой и слишком зубастой улыбкой. Эймос и ель тянулись друг к другу, и ветви ели колыхались, будто от ветра, а руки мальчика стали длиннее, тоньше и когтистее. Сьюзан закричала.

– Мама! Я все объясню!

Деревья умеют только кричать и молчать.

Зима для них – время тишины. Их ничто не тревожит, ни холод, ни ветер. Иногда, когда выпадает слишком много снега, старая и слабая ветвь может сломаться или треснуть под его весом. Тогда звук разлетается по лесу, страшный и резкий, и пугает зверей и птиц. Ветвь трещит, но само дерево молчит. Этот треск – не его голос.

Оно закричит, когда придет весна. Тогда сок побежит вверх, и это будет криком. Созреют и лопнут зеленые почки, и воздух наполнят запахи первых листьев – и это тоже будет крик.

И ветер, промчавшийся сквозь крону, пощекотавший ее, – снова крик. Такой громкий, такой яркий голос дерева, и при этом не слышный никому.

Дерево нельзя услышать. Но можно почувствовать всю силу его крика, всю глубину его молчания.

Просто – сними рукавичку и проведи ладошкой по шершавой коре. Холодной, безучастной. Почувствуй, как тепло твоей руки впитывается в ствол, уходит в ветви, теряется в них, но ничего не меняет.