Скрипки заиграли громче (если этот пилёж по нервам можно было назвать игрой), и занавес раскрылся.
На троне из черепов сидел Кащей Бессмертный в расшитом кафтане, в алых сапогах с загнутыми носами. Все захлопали, закричали: «Зибо! А вот и Зибо!». У меня за спиной заспорили, кто автор древнерусского костюма – Билибин или Кустодиев.
Кащей приподнял жемчужный венец, словно шляпу, поклонился. Картавым голосом провозгласил:
– «Бал мейтвецов» начинается! «Чёйное па-де-де» исполняют те, кого пьедставлять не надо!
– Чьё па-де-де? – спросил я.
Но на сцену, с которой проворно спрыгнул хозяин дома, выбежали танцор и танцовщица во всем черном, и я понял: «Черное па-де-де»."
"Надо признать, что балетный номер смотрелся очень недурно. Чувствовался высочайший класс искусства. А всё же было в этом танце нечто странное. Ноги балерины показались мне чересчур мускулистыми, а плечи ее партнера слишком узкими. И еще я не мог взять в толк, отчего зрители покатываются со смеху. Лишь когда барышня с неописуемым изяществом закрутила фуэте и кто-то крикнул: «Браво, Вацлав!», я вдруг сообразил, что в паре перепутаны роли.
Он – это она, а она – это он! В пачке, на пуантах, с бантом на накладных волосах был мужчина, а в трико – плоскогрудая, узкобедрая женщина!
Потом вышел оркестр приговоренных к смерти – во всяком случае именно так я объяснил себе наряд музыкантов, вместо фраков облаченных в тюремные робы и со свечками в руках. Свечки они установили на пюпитрах и заиграли нечто чрезвычайно немелодичное, нагонявшее мизантропию.
Лишь в одном месте музыка вдруг обрела стройность, и то ненадолго.
– Как гениально Малер спародировал здесь сиропную водичку Чайковского, – донесся до меня восторженный шепот.
Мне не смешно, когда маляр презренный мне пачкает «Мадонну» Рафаэля, подумал я.
– Не пора? – тихо спросил я у Мари.
Мною начинало овладевать нетерпение. Если уж нам предстояло рискованное предприятие, то поскорее бы!
– В перерыве между номерами, – шепотом ответила она.
– Иначе обратят внимание.
Исполнение композиции гениального Малера длилось невыносимо долго. Когда наконец мучение закончилось и все захлопали, мы потихоньку стали перемещаться к выходу.
До моего слуха долетали обрывки разговоров, смысл которых по большей части был загадочен.
В одной группе жарко обсуждали – если я не ослышался – бродячих собак. Двое господ в саванах спорили о каких-то «мирискусниках», кто они – трупоеды или калоеды.
