Она уже мертва

Привинченный к полу стул, привинченный стол, на столе – пепельница с непотушенной сигаретой.

– Думаю, старуха подозревала обоих своих старших внуков. Только не знала точно кто. Лёку еще можно было пережить, но Сережу… Она любила его, тут ты права.

– Его нельзя не любить.

– Ты прекрасно это демонстрировала тем летом. Почему ты до сих пор не вышла замуж, Белка?

– Не нашлось пока… подходящего человека.

– Такого, как Сережа?

Сухой, изнемогающий от жажды желоб вот-вот наполнится кровью. Дурной черной кровью.

– Таким, как Сережа, может быть только один человек.

– Не говори глупостей.

– Вообще-то, в нашей гребаной семейке любят поразмышлять. Размышляла старуха – кто из двоих виновен. Но так и не пришла ни к каким выводам.

– Если бы было не так… Посуди сама. Она бы давно сплавила даунито в психушку, вслед за матерью. Но он по-прежнему живет здесь. Жил, – поправилась Тата.

– Все подозревали Маш…

– Ты тоже приложила к этому руку.

– Я… Мне было одиннадцать. И я ни в чем не солгала Парвати, когда рассказала о том разговоре.

– Одиннадцать лет – никакое не оправдание.

– Я не оправдываюсь.

– Больно думать, что тот, кого ты любишь, – преступник, не так ли? Гораздо легче спихнуть все на нелюбимого. Даже если знаешь, что он ни в чем не виноват.

– Так это Парвати написала то письмо?

– Может быть. Может, ей хотелось, чтобы ее дети снова стали общаться друг с другом. Пусть и повод не слишком радостен.

– Ты называешь это милосердием?

– Конечно. Ей хватило ума по-быстрому выставить двойняшек вон, отправить на историческую родину. От греха подальше. Если исчезла одна девушка, то запросто могла исчезнуть и вторая.

– Как твоя голова, Тата?

– Она на месте. И ясна как никогда.

– Как твой затылок? Я это хотела спросить. Рана больше не беспокоит?

…А было ли нападение вообще?

– Откуда ты знаешь о письме?

– Маш сама рассказала о нем.

– А мне рассказал Сережа. Такое может быть?

– В любом случае, теперь она реабилитирована.

Когда это Тата успела соскользнуть со своего стула? Но она уже на противоположной стороне, рядом с Маш. Облокачивается на спинку стула и едва ли не прижимает губы к уху Маш, занавешенному рыжими волосами.

Волосы успели потускнеть.

– Ты реабилитирована, эй! – Татой неожиданно овладевает истерическое веселье.