Первый, случайный, единственный

Вернее, произвела, но это воздействие было не мобилизующим, а, наоборот, – расслабляющим. Полина почувствовала, что ее начинает бить озноб и что колени у нее подкашиваются.

Напрасно она уговаривала себя, что сейчас совсем не время для истерики, что надо бежать отсюда как можно скорее… Губы у нее дрожали, зубы стучали, горло сжималось, и вдобавок ко всему из горла вырывались какие-то дурацкие всхлипы, напоминающие кошачий кашель.

Полина не могла понять, долго ли это длилось. Она пришла в себя только оттого, что Платон вдруг зашевелился и стукнул ногой о диванный подлокотник – как ей показалось, стукнул с яростью.

«Дорыдалась! – ахнула она. – Сейчас проснется!»

Но он не проснулся, а только перевернулся на спину и сразу захрапел так, что Полина могла бы теперь не то что всхлипывать, но даже петь: все равно это не оказалось бы громче, чем его богатырский храп.

Она схватила свой рюкзак и бросилась к двери. Но тут же остановилась.

«И куда я пойду?» – подумала она.

Теперь, когда казавшаяся единственной цель была достигнута и Платон спал, Полина наконец поняла, что деваться ей, в общем-то, некуда.

За окнами не было видно ни зги, и, кажется, поднялась метель. В дубленке она замерзнет в течение первых десяти минут. Если наденет огромные унты и волчью шубу, то не сделает больше десяти шагов. Как добраться до города, она понятия не имеет. Обратного билета у нее нет, денег на него – тоже.

В общем, она сама сделала все для того, чтобы сейчас оказаться в безвыходном положении, и так ей и надо.

Подумав все это, Полина повыше подняла воротник дубленки, пониже натянула валяную шапочку и открыла входную дверь.

– Нет, я, конечно, всегда знала, что бабы дуры, но не до такой же степени! – Изабелла погасила сигарету в огромной, как лохань, хрустальной пепельнице и, поудобнее устраиваясь в велюровом кресле, поджала под себя длинные красивые ноги. – Тебе сколько лет?

– Двадцать, – ответила Полина.

– Ну, с виду-то больше шестнадцати не дашь, но если двадцать с половиной, то пора бы уж и соображать. Ты каким местом подумала, когда к незнакомому мужику черт знает куда летела?

Голос у Изабеллы был приятный, потому что мелодичный. И лицо у нее было приятное, хотя и немного жестковатое, все состоящее из резких линий. Точнее, оно было не столько приятное, сколько необычное – из-за совершенно необычных глаз.