А если жив, он у меня скоро пожалеет, что не озаботился вовремя помереть, прохвост чертов…
Глава X
ШПАГА И ДОБРОЕ СЛОВО
Деловитая суета на обширном дворе почтовой конторы как нельзя более благоприятствовала тому, чтобы находиться здесь сколько угодно, смотреть во все глаза, подходить к каждой карете, довольно беззастенчиво рассматривать людей и прислушиваться к разговорам. Место было такое, что никого не удивляли посторонние — никто никого, разумеется, не знал, с равным успехом можно прикидываться и уезжающими, и встречающими, и просто праздными зеваками, стремящимися бездарно убить время.
Правда, парочка слуг начинала уже к ним приглядываться, узнавая, — как-никак, они болтались тут третий день — но одеты барон с Пушкиным были безукоризненно, вели себя с непринужденностью скучающих господ, привыкших бродить, где только заблагорассудится, а также не производили никаких действий, которые бдительные почтари могли бы расценить как покушение на чужой багаж или карманы пассажиров.
Поэтому слуги — занятые к тому же своими прямыми обязанностями — еще не созрели для вопросов…
— Смотрите-ка, — тихонько сказал барон, чувствительно толкая Пушкина под ребро. — Вам не кажется…
Пушкин всмотрелся. С нешуточной надеждой ответил:
— По крайней мере, нашим рассуждениям это вполне отвечает…
Отвернувшись, они краешком глаза наблюдали за степенно приближавшимся пожилым, представительным господином, бритым, как актер, с белоснежной шевелюрой, одетого довольно старомодно, в темном фраке времен сражения под Ватерлоо.
Опираясь на толстую трость, какую обычно носили старики, уже не вполне полагавшиеся на свои ноги, пожилой господин тем не менее передвигался так, что в его походке усматривалось некоторое несоответствие с общим обликом…
— А? — многозначительно подмигивая, спросил барон.
— По-моему, дождались, — сказал Пушкин, чувствуя бодрящий подъем.
— Тогда…
— Думаю, самая пора, — кивнул Пушкин.
Непринужденно отойдя на три шага, барон задел тростью торчавшего у ворот мальчишку и что-то ему тихо сказал. Сорванец — истинное дитя улицы — важно кивнул и, засунув руки в карманы потрепанных плисовых панталон, направился в сторону предместья. Уже миновав пожилого господина, он вдруг подпрыгнул и завопил:
— Руджиери! Руджиери!
И, насвистывая, побрел дальше.
