Слуги оживились и весело взялись за приготовление праздничного обеда, достойного высоких гостей, собаки носились по всему дому и путались под ногами, даже Марина покинула свое укрытие и смотрела на приехавших с галереи верхнего этажа.
Присутствие Ульвхедина смущало всех. Никто не знал, кто он и зачем приехал сюда. Сам же он медленно ходил по дому и его продолговатые, косо посаженные глаза с удивлением озирали красивое убранство дома. Слуги испуганно расступались перед Ульвхедином, и лишь собаки с любопытством принюхивались к нему.
Тристан, не скрывая удивления, поздоровался с гостями. Наконец он решился пригласить всех наверх, чтобы познакомить с Хильдегард.
— Это и есть герцогиня? — живо спросила Виллему.
Тристан кивнул, не смея смотреть на великана, который поднимался следом за ними по лестнице. Каким тяжким может оказаться проклятье Людей Льда, думал он. Великан внушал ужас, и вместе с тем в нем было какое-то необъяснимое обаяние.
Хильдегард растерялась. Правда, она слишком долго вращалась в свете и умела скрывать свои чувства.
Она извинилась перед гостями за то, что не может встать, и выразила надежду, что они согласятся посидеть с ней, чтобы она могла поближе с ними познакомиться.
Она сразу нашла в Доминике родственную душу: он, в прошлом придворный, тоже обладал утонченными манерами, а также отличался врожденным тактом.
Виллему и Ульвхедину, отмеченным печатью Людей Льда, светская беседа давалась труднее.
— Ну, рассказывайте, что у вас случилось! — бесцеремонно потребовала Виллему.
— А потом узнаете нашу историю.
Тристан и Хильдегард переглянулись. Чуть заметно она кивнула ему. И Тристан рассказал гостям все: и о трагическом браке Хильдегард, и о ее болезни, и о том, что случилось с Мариной. Сама Марина не присутствовала при этом разговоре — Тристан видел, как она прогуливается по парку со своей любимой собакой."
"Он уже в который раз порадовался, что у него есть собаки. Только благодаря им Марина начала понемногу возвращаться к действительности.
Лишь бы предстоящее ей испытание не лишило ее последнего рассудка. А если это все-таки случится, в этом будет и его вина. Тристан без конца проклинал себя за трусость, но у него не поворачивался язык заговорить с Мариной о родах. Он боялся увидеть ужас в ее глазах. Сейчас она была особенно ранима, и ее следовало беречь…
Он закончил свой рассказ, и в комнате воцарилась тяжелая тишина.
Но ненадолго. Виллему выпрямилась на стуле, ее желтые глаза метали искры.
