Даже если бы ты разбежалась с Юрой, то все равно бы кричала, что такие, как ты, никогда не посмотрят на таких, как я. Это же как ниже плинтуса упасть.
— Верно.
— Но это ничего не меняет.
— Что именно не меняет? Ты влюблялся когда-нибудь?
— Да. Сейчас.
Я вздрогнула. Потом обмусолю в голове это слово, которое сама первая произнесла. Но теперь начала волноваться и заговорила тише, чтобы это скрыть:
— Нет. Я имею в виду раньше.
— Да. В воспитательницу в детском саду и очкастую одноклассницу.
— И что ты делал? Доводил ее?
— Доводил.
Мне было одиннадцать!
Я нервно усмехнулась:
— С тех пор мало что изменилось. В общем, я хочу сказать, что эта… симпатия просто пройдет.
— Давай проверим.
— Вот сам подумай, представь, что я больше не встречаюсь с Юрой. Ты всерьез думаешь, что ничего не изменится в твоем отношении? Сейчас все кажется таким острым из-за невозможности. Ты книг, что ли, не читал?
— Давай проверим, — повторил тем же тоном и поднял лицо."
"Он не тушуется передо мной, не боится быть искренним, смотрит прямо — ему несложно на меня смотреть и показывать, что это ему несложно.
Это немного пугает. Кажется, я к этим коротким, не свойственным ему, фразам не была готова, они задевают.
— Герман, что мне сделать, чтобы сейчас ты ушел?
— Поцеловать.
— И тогда ты ушел бы?
Он размышлял над ответом целых две секунды:
— Нет, конечно. Если ты меня сама поцелуешь, то я уже вообще никуда не уйду.
— Понятно, — я вздохнула. — Очкастая одноклассница-то хоть жива осталась? А то с таким дурным характером я уже ничему не удивлюсь.
— Понятия не имею. Я ее бросил после того, как она меня поцеловала. Как-то сразу отрезало. У Юрки надо спросить, я даже не помню, до какого класса она с нами училась.
— Ну вот! — я почти ощущала победу на кончике вздернутого вверх пальца. — Об этом я и говорила!
— Ну, выходит, я тебе сам путь к свободе случайно показал, — произнес серьезно и еще немного продержался, но потом все-таки полезла улыбка.
И у меня полезла — невольная.
Просто у него отличное чувство юмора, и оно всегда не вовремя.
— Не буду я тебя целовать, Герман.
— Тогда давай я тебя. Я за нас обоих справлюсь.
Я пыталась хмуриться.
— Перестань уже. Я бы хотела, чтобы ты понял меня правильно, Герман. Ты про плинтус очень точно выразился — если бы я влюбилась в тебя, после всех свистоплясок, то перестала бы себя уважать!
— Нет, дело куда запущенней. Даже если бы ты влюбилась, то ни за что в этом бы не призналась.
