Он сел рядом со мной и тоже не трогал Веру, пока она сама не устала плакать. И только дождавшись тишины, задал почти риторический вопрос:
— Тебе сейчас кажется, что никогда уже не будет хорошо?
Лицо Верочки сделалось совсем красным, некрасивым, будто ее долго хлестали, до опухолей и синяков. Но голос прозвучал сухо, хоть и хрипло:
— А разве будет, Кеша? Сегодня утром я проснулась с надеждой. Каждое последнее утро я просыпалась с надеждой. Вы правда думаете, что я не видела его равнодушия? Все я видела. Но просыпалась с надеждой, потому что только она поднимала меня с постели.
Я смешная в ваших глазах, глупая? Ну и пусть. Так скажи ты мне, будет когда-нибудь хорошо?"
"— Ты этот вопрос задаешь неправильному человеку. Знаешь, что говорят первое в клинике? «Бывших наркоманов не бывает». И ты понимаешь смысл этой фразы не сразу, а через месяцы или годы. Когда проходят годы без единого срыва, а у тебя все еще не нашлось ничего, что поднимало бы утром с постели. Ты сама наркоманка, Вера. Но выбор простой: или жить с этим ощущением пустоты, или лучше вообще не жить.
Я каждое утро делаю выбор и все-таки с постели поднимаюсь. Но только у тебя это когда-нибудь закончится — стоит влюбиться в другого человека, а со мной останется навсегда.
Его слова звенели непривычной серьезностью, мою спину обдало холодом. Я не знаю, что такое сидеть на героине, а потом завязать, не знаю, почему люди вообще идут на такое и откуда берут силы, чтобы бросить. И такое откровение подействовало даже на Верочку. Она тоже замерла, не в силах оторвать взгляда от его лица.
Придавило. Ее сердечные муки будто наткнулись на сказанное им и отшатнулись, как от обнаженных лезвий. К счастью, тишину сам Кеша и разрушил, тем самым словно разрешив всем дышать:
— Пойдем на пляж, Вера. Пойдем и посидим там, как два человека, которые хотя бы сегодня друг друга понимают. Мне иногда нужно, чтобы кто-то понял.
Она почти бойко поднялась и кивнула. Я не пошла за ними, но меня и не звали. Уже увидела, что Кеша достучится до нее быстрее — именно потому, что он и не пытается стучаться, а сразу болезненно прорывается внутрь обескураживающей искренностью.
Еще долго я смотрела на закрывшуюся за ними дверь и собиралась с мыслями.
Но меня все сильнее трясло, минут через десять уже колошматило отчетливо. Я вскочила на ноги и буквально побежала в другую комнату. Ворвалась без стука, поймала Германа взглядом и спросила:
— Где Юра?
Он удивился налету, но ответил сразу:
— Машину пошел заводить.
