Правила обманутой жены

Но только Надя прикоснулась ложкой к кофейной пене, как Платон снова перехватил ее руку, решительно сомкнув пальцы на тонком запястье.

— Нет, говорю вам! Не трогайте! Сейчас испортите весь вкус!

— Да не придумывайте! — отмахнулась она. — Воображение у вас, конечно, богатое. Понимаю. Вы же творческий человек. Но вот такие элементарные вещи оставьте уж, пожалуйста, для нас, простых смертных.

— Всё, аргументы закончились. Терпение тоже. Перехожу к решительным мерам. Как говорил великий князь Святослав Игоревич: «Иду на вы», — честно предупредил Платон и легко, как пушинку, поднял Надю, ухватив за подмышки.

Надя покорно застыла в его руках. Ее тело напряглось, как струна. Держа ее на весу прямо, «свечой», лицом к себе, Платон отнес Надю к столу и хотел опустить на пол. Но вдруг увидел ее глаза. Она продолжала сжимать ложку и хмурить брови, а глаза смеялись. Одна из шпилек упала, волосы из причёски-короны рассыпались. Она громко дунула, убирая пряди с лица.

Ее дыхание обожгло Платона. Он не удержался и поцеловал ее в губы.

Не в уголок рта, а полностью захватив ее губы своими. Она побледнела, зрачки расширились. Тревога, удивление, страх и… тщательно скрываемое желание отразились на ее лице. Она замерла в его руках, положившись на его, Платона, волю. И он увидел тот самый нерв, ту гамму чувств, которая перевернула его жизнь там, в кафе, когда Надя приехала возвращать ему телефон.

В его руках трепетала Адель Климта. Покорная, смиренная, очень уставшая. Женщина, которая от мужчины хотела только одного: счастья.

Так мало, так много, так просто, так несбыточно. За спиной шипел, разливаясь по плите, кофе. А Платон не мог оторвать от Нади взгляд. Серебро. Тусклое, слабенькое, едва заметное под черным слоем страха, оно пыталось засиять. Оно тонкими, как пальцы, лучиками, стремилось раздвинуть мрак ее, Нади, чертовой жизни. Но у него не получалось. Платон осторожно опустил Надю на пол, чтобы не напугать хрустальную нежность серебра. Чтобы оно не спряталось снова под гнетом боли.

Вот она, эта суть, что ускользала на набросках: страх собственных желаний. Боязнь перемен, которые молотком стучали в мозг. Которые требовали от нее проснуться. А она, Надя, спала в грязном болоте неудавшейся жизни. В паутине тирана-мужа, этого гопника, который даже не понимал, какое сокровище держит в руках.

Крошечная часть Нади хотела свободы. Но привычка терпеть боль, терпеть молча и покорно, душила эту часть, не давая вырваться на волю.