Голос костюмерши заставляет поднять голову с груди мужа, я почти безразлично смотрю на то, как она покидает помещение. Надо же я даже не слышала, как он просил лед. Хотя просил это совсем не про максиму. Приказал, потребовал- так будет вернее…
Максим прикладывает ледяной пакет со льдом к моей ноге. Желваки на скулах мужа перекатываются, и я машинально провожу пальцами по его покрытой щетиной щеке. Без лишних слов муж, убирает пакет в сторону, а затем удобнее устраивает меня на руках.
Смахивает нежным жестом прилипшие влажные от пота светлые пряди волос с щек и направляется на выход, бережно прижимая к себе.
– Сделаем узи и…
Не слушаю Максима, взглядом отыскиваю Мансура. К моему облегчению его нет в помещении. Я не вижу Садулаева старшего и надеюсь больше никогда не увижу! Длинный узкий коридор ведет нас к лестнице, но стоит Максиму выйти на парковочную площадку, как я слышу отчаянный крик Татьяны. Мурашки бегут вдоль позвоночника, когда до меня доходит смысл слов:
- Кто-нибудь?! Помогите! Умоляю!!!
Моему потрясенному взгляд предстает картина, которая никак не может уложиться в голове.
Татьяна стоит коленях в белоснежном элегантном платье прямо на покрытой бетоном парковке.
По нежным щекам бегут слезы оставляя грязные безобразные дорожки от черной тушки.
Бледная как мел,она рыдает, склонившись над распростертым телом… Садулаева Мансура Шамильевича.
Глава 41
Спустя три дня
Максим
– Как он? - мать резко поднимает голову и смотрит растерянным затуманенным взглядом.
Всегда элегантно уложенные темные волосы, сегодня лежат небрежно, совершенно лишены укладки. Пряди в хаотичном беспорядке растеклись по хрупким плечам, прикрытым тонкой тканью зеленой блузы. Бледная, осунувшаяся… Выглядит так, как будто конец света наступил. Вторые сутки не спит после операции.
В тот день, когда все случилось, я уже, грешным делом, думал, что все – конец. Инфаркт миокарда. Не зря во всем мире болезни сердца остаются основной причиной смертности и инвалидности.
– Стабильно тяжелый, – еле шевелит мать бескровными губами.
Что-то шепчет еще, но не разобрать.
Набираю побольше воздуха в грудь. Жжет, рвет когтями… Проклятье!
– К нему можно? – сжимаю зубы сильнее, чтобы не вырвались наружу нецензурные выражения.
Мать комкает в руках белый платок с фамильными инициалами. Прикладывает его поспешно к глазам, стараясь тайком убрать набежавшие крупные слезы. Только вот напрасно все это. Я глухой, а не слепой. Сжимаю кулаки от бессилия.
