Отчетливо понимаю - задохнусь, пропаду, не выберусь.
Губы Максима приоткрываются. Он собирается что-то произнести, но резко останавливается. Соболиные брови плавно съезжаются на переносице.
Я молчу, почти не смея дышать. Липкий страх ползет, извиваясь ядовитой змеей где-то в районе груди. Прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать стон отчаянья, рвущийся из глубины души.
Максим смотрит из-под бровей таким взглядом, что меня бросает в неконтролируемую дрожь.
— Это…? - тяжело сглатывает, переводя взгляд на лопочущую на своем языке Еву.
Кадык мужчины поднимается вверх, а затем опускается вниз по горлу, приковывая взгляд к мощной шее.
Хочу сказать «моя дочь», но прикусываю язык. Не могу быть с ним настолько жестокой. Только не сейчас, когда он узнал.
- Наша дочь, Максим, – почти шепчу, боясь произносить эти слова громче.
Будто эта фраза все моментально изменит. Так и есть - ничего не будет, как прежде. Глаза Садулаева красноречивее всех слов. Максим не откажется от Евы.
- Дочь… - повторяет Максим, улыбаясь.
На широкой скуле дергается мускул. Улыбка гаснет так же резко, как до этого появилась. Он делает пару рваных глубоких вдохов и плотно сжимает губы.
- Сколько ей? – спрашивает, не отрывая взгляда от Евы, с наслаждением мусолящей яркую погремушку.
Она и правда совсем кроха…
- Три месяца, – сжимаю пальцы до боли в суставах. – Максим, я…
Садулаев поднимает руку, останавливая мою рваную бессвязную речь.
- Ей должно быть меньше, - констатирует факт, а затем полосует меня взглядом.
Разглядывает так, как будто видит впервые.
На скулах мужчины перекатываются желваки. Только вот мне не понятно - от злости или от напряжения? А может, от того и другого.
- Я родила раньше срока, – голос плохо слушается, срывается. Облизываю пересохшие губы, чтобы хоть как-то смягчить саднящую кожу.
Мускул на щеке Максима вновь дергается, и он кривится. Садулаев проходит мимо меня к кроватке. Я вижу, как тяжело вздымаются и опадают плечи Максима.
Он протягивает руку к дочке, но затем резко отдергивает.
Малышка смотрит на него любопытными, огромными, словно бескрайний океан, глазенками. Пухлые губки приоткрыты, будто она удивляется стоящему перед ней новому человеку.
Максим поворачивается ко мне.
Я в ужасе смотрю, как на его шее с бешеной силой бьется жилка."
"— Почему ты мне солгала, Ангелина? - обманчиво спокойный тон Максима производит на меня эффект похлеще разорвавшейся бомбы.
