Он ворвался на автомате, просто оценивая дорогу… Напоролся, а дальше все сам – зафиксировал, удержал.
Внутри меня все моментально стало хлипким, трепыхающимся и дрожащим. Какую-никакую твердость взбаламученная масса обрела, когда ее на очередном замыкании скрутило в узел звенящего напряжения.
Не в силах я
эти цепи, цепи, цепи, мама, разорвать…
Собрав остатки воли, преобразовала охватывающий душу жар в топливо, которое дало возможность не только выдержать зрительный контакт, но и задать крайне важный вопрос.
– А ты, Руслан?.
. – выдохнула, беспечно сжигая не просто запутавшиеся, как провода, нервы. Целые годы жизни. – Ты не сказал… Что ко мне чувствуешь?..
Чернов на мой вопрос выкатил ярость. Взглядом своим свинцовым, свирепым движением губ, цепким скрипом челюстей. Резко швырнув окурок в окно, вспомнил вдруг про всученные тещей пирожки. Схватил один, жадно откусил и принялся сердито жевать. Глазами работал активнее всего – вроде следил за дорогой, а мне казалось, ни на секунду с меня надзора не снимал.
Через то же зеркало контролировал, осуждал, распинал... Одновременно! Как оно только не лопнуло?!
– С картошкой. Самые, сука, любимые, – прохрипел с жесткими расстановками, маяча румяной сдобой, словно я могла не понять, о чем речь.
– Знаю, что твои любимые. И мама знает, – прошептала едва слышно. Поджала губы, чтобы замолчать. И чуть не задохнулась. Не могла в себе держать. Рванула так же неожиданно, как Чернов во время вальса: – Почему ты уходишь от ответа?
Когда пирожок полетел на обочину, я только моргнула.
Вздрогнула, когда Руслан, не повышая тона, рубанул голосом:"
"– Все, что надо – я сказал. Только что гвоздями не прибил! Что тебе, блядь, расшифровать? Меня давно все устраивает. Качаешься в этом браке только ты.
Сердце сорвалось с места, будто его пнули. Натянуло связки, те аж затрещали в надрыве. В горло, плечи, живот отдало судорогой. Я так очевидно задрожала… Чернов не мог не видеть. Пока я собиралась с духом, взглядом все точки пришпилил.
– Что значит «качаешься»? – просипела, наконец.
Он снова закурил.
Затянулся. Сплюнул в окно. Снова затянулся. На этих действиях и включилась мимика. Агрессивно. Почти устрашающе. Выдала больше, чем Чернов когда-либо себе позволял.
– То все нормально – секс, гармония, планы общие… – прогремел, опаляя не столько словами, сколько закованными в них событиями и чувствами. – То «Иди на хуй со своим домостроем. У меня в мечтах не семья – милиция!» – высадив это, снова грубо сплюнул в окно.
