Даже в самых жестких операциях – сука, с врагом впритык – не вылетал.
Но тут, блядь… Если начистоту, хуярило эмоциями с первых секунд.
На столкновении с непрописанным сценарием систему нещадно засбоило. Оно и неудивительно. Я, мать вашу, почувствовал себя зеленым-зеленым. Салагой, который не то что с врагом, даже с собственной женой справиться неспособен. Все посыпалось. Пошла по пизде не только внешняя, но и внутренняя вертикаль.
Умом догонял, что передо мной не какая-то там истеричка. Что на все есть причины.
Что рвет Милку, потому что довели до предела.
Но по уставу и неписанному кодексу чести должен был сохранить высоту. Сохранять, пока не разбросало по периметру мозги. Это, блядь, вшито на подкорке. Вот и наехал на СВОЮ – сквозь собственные ярость, стыд и страх – как чертов танк.
Только бы остановить. Только бы удержать контроль.
Но Милка не подчинялась. Сука. Ни в какую.
А когда я повысил градус, влупила мне по лицу."
"С таким я, мать вашу, не то что не сталкивался… Ебаный, на хуй… У меня даже в оперативной матрице похожих пунктов не содержалось.
Ни в бою, ни при штурме, ни уж тем более на гражданке по роже меня не били. А тут – баба. Пусть и СВОЯ. При всех.
Она не ударила. Она меня выключила.
В ушах встал гул, как от взрыва. Мир дернулся и завис. Все рефлексы насмерть коротнуло.
Я, без преувеличений, озверел от этой подачи.
От того, что она себе позволила. От того, что все это со мной.
Со мной, блядь.
С внутренним подрывом вальнули вышибающие ту самую основу эмоции.
И сходу по всему организму врубило сирену боевой тревоги.
В моменте угрозой стал. Себе. И другим.
Но прямо по курсу не террорист. Не обколотый отморозок. Не горелый псих.
Жена.
Что с ней делать? Как все это вытащить, не потеряв головы?
Включил все механизмы сдерживания. Перекрыл подачу кислорода. Заблокировал импульсы. Дал на зверя наркоз. Максимум. До клинической.
– Не смей так со мной разговаривать, – вытянула та, что сама не просто в позу встала, а в лобовую пошла.
Я не отреагировал.
Все вокруг не просто застыло. Все, на хрен, умерло. Муха не летела. И я стоял с тем лицом, с каким стоят на похоронах. В прощальном строю. Ни одним мускулом из регламента не выбился. Хоть глаза и горели. Как никогда прежде горели.
За грудиной твердь. Но эту твердь трясло.
Особенно, когда СВОЯ уходила.
Пошли расколы. По всем направлениям.
А я стоял и смотрел ей в затылок. Не бросаясь в атаку, держал точку.
