Хер знает, что пытался по мозгам разнести, но, махнув в запале к тачке, выждал. Пока курил, сердце долбило в бешеном темпе. Из-за этого грудь взлетала, как при гребаном выбросе – аж ребра бренчали.
Привык рассчитывать на свои силы. Я же, сука, в огне не горю, под давлением не ломаюсь. Что бы не прилетело, в любом замесе вытягиваю. Создан под крайняк: чем жарче ад, тем злее собираюсь.
Но, тут, блядь… Сомневался.
Впервые в жизни в себе так жестко сомневался.
Выстою?
Какая там стойкость… Ебаный… Крутило всего, аж суставы выворачивало.
Прыгнул в тачку. Вырулил на трассу. Врубил дальний.
Метров через триста увидел СВОЮ.
Сердце в ту же секунду трансформировалось в бронебойный таран. Хуярило так, что грудную клетку вело. Пулеметная очередь в упор не дала бы такого эффекта. Сука, я весь вспотел от этого накала.
Она держалась у обочины. Шагала, не оглядываясь. Как на марш-броске, хоть и одета была в это гребаное платье."
"Ярость херачила изнутри током.
За то, что СВОЯ не смогла прогнуться. За то, что пошла войной.
За то, что снялась с позиции и в ноль сделала этот брак.
И вместе с тем… Хрен пойми, что за дичь, но между языками пламени билось уважение.
За то, что Милка стояла, как вкопанная. За то, что, сука, была верной своим принципам. За то, что даже передо мной не струсила.
Пусть и прошлась по моим же костям.
Один хуй, мне такая не нужна. После конченого замеса ни о каком примирении речи быть не могло.
Я не тот, кого можно рвануть и склеить. Я тот, кого в морге собирают по кускам.
Даванул на рефлексе газ в пол.
А как только пролетел Милку, выжал тормоз. Машину занесло поперек трассы, отрезав ей путь.
Я выскочил. Хлопнул дверью. Обогнул по бамперу, чтобы встать перед женой.
Вытянулись друг перед другом. Только что честь не отдали.
В прямых позах, в выдержанных лицах, в мечущих осколки глазах – возобновилось противостояние. Характеры плюс школа жизни давили, не позволяя терять территорию.
Меня, ясен черт, дальше ебенило злобой. Выгребало из нутра тотально. По сердцу уже непонятно было – оно ушло под завалы.
А вот в висках трещало по минимуму двумя сотнями выстрелов в минуту. Все, в общем, накрывало болью. Но я игнорировал.
Хотел бы вздернуть СВОЮ так, чтобы на всю жизнь запомнила. Но умом же понимал, что это ни хрена не решит.
Мы потому и молчали, что все. Пробег не скосить. Что намотано – не отмотать.
Открыв перед ней пассажирскую дверь, обугленным голосом велел:
– В машину.
Милка не двигалась. Еще какое-то время сражались взглядами.
