Кому неймется?!"
"Перекатился с живота на спину. Чесанул по мятой роже пятерней. Совершив первый осознанный цикл по циркуляции легких, поймал ощущение, что им, сука, не помешала бы раскоксовка[1]. Прошло как через сажу. Только на третьем-четвертом круге выровнялось.
Затылок, грудь, пах – вгасило разом. Сказать бы, мол, вспылили флешбеки… Да хуй там. Эти сцены и во сне мозги молотили. Оттого и ныла боевая дубина. Морщась, поправил, чтобы в трусах уложить. Встал. Натянул шорты. И, схватив сигареты, двинул на выход.
Прикуривая, тормознул. Ноги уже на верхних ступеньках веранды были, так что на слух ловил позицию СВОИХ.
– Ма-а-ама! Зук! – возопил «Добрыня», накрывая участок смесью самых разных эмоций – от испуга до восторга.
– Это божья коровка, сына, – пояснила Милка мягко. А мне даже на расстоянии показалось, будто по венам пустило колючую проволоку. По внешнему периметру, ясен хер, силком рубануло мурашками. – Видишь, какая она красивая. В крапинку. Мы в книжке видели, помнишь?
– Ма-а-ама! – заорал на нее Сева, предупреждающе размахивая указательным пальцем.
– Не тогай! Кусит!
Милка рассмеялась, и я снова с неконтролируемыми ощущениями столкнулся. Почудилось, что в сердце высадили бронебойный заряд.
– Нет, сыночек. Она не кусается. Даже малину не ест. Просто гуляет по листочкам. Хочешь потрогать?
– Бо, – чуть ли не басом толкнул «Добрыня», опасливо пряча руки за спину.
– Не бойся, – ласково успокаивала Милка. Вытянув вперед кисть, по которой, как я понял, ползала та самая букашка, ненавязчиво вращала ту на весу.
– Глянь… Она добрая.
Угрюмо кивнув тому самому соседу с бензокосой – его башка как раз торчала над забором, спустился во двор и в боевом напряжении зашагал к грядкам. Уже на подходе улицезрел, как Милка передала Севе насекомое.
– Ну вот… Видишь, какая она классная!
Сын какое-то время таращился в непонятках. А потом, когда мелюзга побежала, взвизгнул и чисто по-богатырски заржал. Третий день дома, а от этих звуков будто в первый раз в голову ударило.
Лоб не разглаживал, но уголки губ приподнял. А тут и… Милка. Вскинув голову, розовея, пробила счастливым взглядом.
Я ухватил фильтр зубами и, стиснув, двусмысленно задрал сигарету.
– Доброе утро! – выдала она.
– Доброе, – сухо проскрипел я. Под ребрами между тем фахнуло огнем. – Че делаете?
– Собираем урожай, – кивнула на лежащие на земле миски с ягодами: одну большую и вторую под «Добрыню».
– Папа! – шарахнул тот. И в пламени треснуло искрами.
