Не успела эта фраза качнуть воздух, как с улицы вальнуло шумом – рокот движка, лай собаки, стук в ворота.
– Че за на хуй? – хрипнул я.
– Тук-тук, тучат, – нервно хихикнула Милка, подражая сыну.
– Если это тот самый сосед, ебаный гондон, за леской… – тихо бесился я, натягивая штаны. – Я ему, блядь, щас намотаю. Вместе с поплавком.
Со лба текло. Взмок как скотина. Да и сердце еще выбивало ребра. Утираясь, пытался выровнять дыхалку.
СВОЯ одевалась молча. Но со смешками.
Замерли оба, когда заколотили уже в дверь.
– Лю-ю-юд-ка! Дочка, открывай! Холодец тает!
– Еб твою… – прорезало тишину.
И, стоит отметить, уронил ругательство не я. Милка."
"Сам разматерился, когда увидел через штору тень отца и услышал его притрушенный бас.
– Черновы! Проверка позиции! Открывать, едрен батон! – это он врубил, судя по всему, нам. А потом к теще и матери с комментариями обратился: – Ха! Ну что, устроили, значит, еблевое побоище. Немудрено. Год же боекомплекты копили. Глядишь, второй внук не за горами!
– Ну не за горами, и слава Богу, – выдала мама.
– Слава! – поддержала теща и перекрестилась.
Я вздохнул, взглянул на приглаживающую волосы Милку и пошел открывать.
Глава 87. В венах кровь моя течет – и дедов, и отцов
Только вышли с Милкой за порог, понеслось.
– Зятек! Живой! Родной! Ой, не могу… – гасила теща сиплым и ломанным, идущим из самых глубин, голосом. Прижимая ладонь к груди, то ли плакала, то ли хохотала – хер поймешь. Одно точно – объемы под «леопардом» ходили. – Дай расцелую, – выдав намерение, тотчас его исполнила.
Я принимал на уверенном. Пока теща, закончив с дежурными объятиями, сварливо не заорала: – Людка не обижает? А то я ей…
– Хорош уже, – обрубил глухо. Со всем уважением, но настоятельно. – У нас все по уставу. Не лезьте со своими разборками во внутреннюю дисциплину. Сами порешаем.
– А я че?.. Я ниче… – забормотала, сдуваясь. Плечи опали. Воинственность схлынула. Слезы в глазах встали, как ширма на границе радости исключительно сильного, много повидавшего и не привыкшего сдаваться человека.
– Я только рада!
Кивнув, позволил ей после экспрессивного всплеска ладонями повторно обнять.
После влилась моя куда более сдержанная мать.
– Сына, – вальнула, прижимаясь. И если с тещей держался, то тут за грудиной дрогнуло. Крепилась же, вдыхала, гладила… То ли в разлуке дело, то ли в смертельной опасности, по краю которой все эти месяцы ходил, то ли в наличии «Добрыни» – эмоционально, без перекладных, рванул в ранее детство.
