В те дебри, в которых нуждался в ней, и которые, казалось, забыл. – Хоть бы показался, а! – заругала по-доброму. – Переживаем ведь! Скучаем! Ждем! – акцентировала, задевая все глубже. – Слышишь меня? – со счастливым смехом обхватила ладонями лицо. Разглядывая, вслух проговаривала: – Жив, здоров, не исхудал?
– Звонил же, – напомнил с угрюмостью, за которой тупо прятал все, что расшевелила. – Порядок. Все путем.
– Должна же я убедиться! Воочию!
– Да не гони…
Но на ребра давило.
Скучал же.
И по разбалтывающей нутро нежности матери.
И по бесячим наездам отца.
– Угу, угу, – забухтел батя, будто мысли мои прочитав. – Гляди, какой взрослый… Большой да важный. Вырастили. Воспитали. А он теперь и поздороваться не заедет. Это я, отец, – с нажимом, – трясти костями в жару да через весь город должен. Я, – шпарил с до боли знакомыми замашками. Настолько предсказуем был, что растянутое с ехидцей: – Понимаешь… – предвидел за секунду до того, как он выдал.
– Ты поругаться приехал? – вскинулся, мрачно сдвигая брови.
Отец скривился, демонстративно сплюнул, затолкал кепарь на затылок и полез обниматься. Чисто по-мужски – молча, нахраписто, крепко.
У меня в глазах темнота поплыла. Не от силы отцовской, вестимо. От шквальной волны, что ударила по груди.
Старый же. Батя.
Как ни держал лицо, внутри чиркнуло. Загорелось и пульсом пошло.
И вроде не разводили особо сырость, а синева Милкиных глаз заблестела.
– Ты че раскисла? – хрипнул, притягивая к себе.
– А не все такие деревянные, как ты, – гаркнул маячащий сбоку батя.
– Сначала: «Не ной», «Ты мужик или кто?», а теперь соплей ждешь? – выдал с усмешкой. – Воспитал же.
– Травма у тебя, я не пойму?
– Да отстань ты… – отмахнулся. За спиной застучало. Пятками по полу. – Разбудили нам «Добрыню», – выдал буром, а внутри так тепло стало.
Оборачиваясь к богатырю, просел при виде его округлившихся глаз.
– Мидеть?! – выдохнул малой, не переставая перебирать ногами.
И тут уже на серьезе потекло по нервам.
– Нет, сын, не медведь. Дед родной.
Батя фыркнул, снял кепку и опустился на корты.
Сева – без остановок же – влетел ему в грудь снарядом. Влетел и заржал. Дед, затискав мелочь, тоже хохотнул. А через две секунды, якобы строгим голосом, напомнил:
– Где честь, боец?
И малой отбил – с четко поставленной ладошкой, с прищуром и с выдержанным замиранием.
Я смотрел на них и думал: вот оно звено. Связь. Чисто мужская линия.
Дед. Отец. Сын.
И каждый, так или иначе, зеркалил другого. В походке. В повадках. В голосе.
