Господи, мое сердце бахало с такой силой, словно меня вывели на плац перед целым отрядом и дали команду стрелять.
Я все еще горела. Не могла прекратить.
Не знаю, чего стыдилась больше.
Своих желаний? Его голода? Того, что меня так жадно хотели? Или того, что все в совокупности мне нравилось?
Хотя нравилось – слишком слабое слово.
Я почувствовала себя настоящей женой.
Как теперь возвращаться в рутину?
Если бы не Сева, все бы случилось?
Шатаясь, как после бури, переодела сына и, оставив его на минутку, привела в порядок себя.
Не прижимать же сухого малыша к мокрой груди.
Чернов в то утро задержался в душе чуть дольше обычного. Этого времени мне вполне хватило, чтобы покормить Севу, заплестись и перекочевать с коляской на кухню.
Но не хватило, увы, чтобы успокоиться.
Я бы, конечно, предпочла не выходить. Но существовал ряд обязанностей, и стыд никак от них не освобождал.
Пока сын с завороженными глазами и озорной улыбкой бил ногами по натянутой на козырьке погремушке с разноцветными звенящими шариками, включила чайник и поставила на плиту три маленьких кастрюльки.
В одной варилась пшеничная каша, во второй – яйца, а в третьей – сардельки. При подаче обычно добавляла ко всему этому квашенную капусту – Руслану нравилось такое сочетание.
Услышала, как хлопнула дверь ванной… И с новой силой накрыло. Дикая потерянность, сумасшедшее смущение, удушающий страх, предательская надежда – все возросло.
Пульс бомбил виски, из-за него не могла слышать шаги Руслана. Но точно знала, когда он вошел на кухню.
Стены за спиной сдвинулись. И тело – от затылка до ягодиц – вальнуло жаром, который вмиг перешел в дрожь отчаянного волнения. Слишком мощные удары сердца стали давать эхо по всему организму. Эхо с вибрацией – совсем как в момент близости.
Не оборачиваясь, мешала кашу. В голове похожее месиво было, только подгоревшее. Не хватало ко всему сжечь еще и завтрак. Я уже и масло кинула, а пахло совсем не едой. Тем дурманом, от которого немели губы и скручивало живот.
Нужно было что-то сказать.
Сделать вид, что все как и прежде. Без изменений.
Но я не могла. Не могла даже обернуться. Казалось, выдам себя одним взглядом. Или дыханием, которое было неуместно частым и слишком поверхностным.
– Что с подгузниками? – спросил Чернов совершенно обыденным тоном.
– Закончились, – с трудом выдавила я.
– Труба дело. До вечера продержитесь?
– Продержимся.
Пока я суетилась, муж подошел к сыну.
– А ты что, боец? Все обоссал и доволен? – кинул в своей манере.
