Словно в раю

Я могу попросить кухарку приготовить яичницу с беконом.

– Приготовьте то, что будет проще всего, – ответила леди Уинстед. – И, пожалуйста, что-нибудь для Онории.

Она посмотрела на дочь:

– Знаю. Я просто… – Онория не закончила фразы. Она уверена, что мать и так понимает, что именно она чувствует.

Рука мягко легла ей на плечо:

Это было самое трудное из всего, что ей когда-либо приходилось делать.

Маркус обычно с подозрением относился к лекарствам и смотрел свысока на тех, кто их использует, но теперь у него возникло чувство, что он должен, по меньшей мере, принести свои извинения.

Возможно, всему миру. Поскольку стало совершенно очевидно, что до сих пор он никогда не испытывал по-настоящему сильной боли. Такой боли.

Дело не в самих уколах и вырезании плоти. Довольно больно, когда твоё тело режут на куски, словно дятел долбит ствол дерева, но не это самое плохое. Это больно, но можно выдержать.

Нет, Маркуса просто убивало, когда леди Уинстед начинала лить на него бренди. Каждый раз она выплескивала, по меньшей мере, галлон жидкости прямо на рану.

Она могла бы развести на нём костёр, и то было бы не так больно.

Он никогда не станет снова пить бренди. За исключением самых лучших сортов. И даже самое лучшее бренди он лишь пригубит из принципа. Поскольку оно лучшее.

Маркус обдумывал эту мысль некоторое время. Поначалу она выглядела вполне разумной. И сейчас тоже. Разве нет?

В любом случае, через какое-то время после того, как леди Уинстед вылила на его ногу очередную порцию бренди (не самого лучшего качества, как он искренне надеялся), они влили ему в горло лауданум, и пришлось признать, что эта настойка работает.

Нога по-прежнему болела так, словно её поджаривали на медленном огне, что большинство людей сочло бы болезненной процедурой, однако, испытав на себе метод лечения леди Уинстед без обезболивания, Маркус оказался на седьмом небе, когда его стали резать ножом под воздействием опиатов.

Кроме того, он почувствовал себя неимоверно счастливым.

Он улыбнулся Онории. Точнее, он улыбнулся в направлении, где она могла находиться, его веки всё так же оставались тяжелее камней.

На самом деле, Маркус только подумал об улыбке. Губы тоже не слушались его.

Но ему хотелось улыбаться. Он бы так и сделал, если бы мог. Это, конечно, очень важно.

Ненадолго покалывание в ноге прекратилось, а затем снова началось. Потом приятная короткая пауза, и ….

Но недостаточно больно, чтобы кричать. Хотя, возможно, Маркус застонал. Они принялись лить на него кипяток.