Смех и грех Ивана‑царевича

На каковском же языке надпись? — продолжал плиточник. — Буквы вроде наши, русские, а смысла нет.

— Хозяин хочет, чтобы выложили его имя — «Игорь», — пояснил я, — а ваш предшественник буквы перепутал, вот и вышла нелепица. Надеюсь, вы будете более внимательным.

— Где же вы такого дурака нашли? — зацокал языком новый мастер. — Во идиот!

— Простите, как к вам обращаться? — перебил я его.

— Валентин, — представился тот.

— Если что‑то понадобится, зовите меня, мое имя Иван Павлович, — сказал я и пошел открывать дверь, в которую кто‑то настойчиво трезвонил.

На сей раз у служебного хода стояла полная женщина лет шестидесяти.

— Меня Аносов прислал, — улыбаясь, сообщила она. — Вы Иван Павлович? Я Светлана Андреевна, пока не найдете новую домработницу, мне велено у вас работать. Завтрак уже подавали?

— Очень вас ждал. Елизавета Матвеевна привыкла трапезничать в десять, Анфиса Матвеевна и остальные члены семьи, кроме Родиона, который живет по своему графику, придерживаются того же расписания.

Светлана Андреевна похлопала меня по плечу:

— Молодец. Я успею сварить геркулес и налепить сырников. Надеюсь, продукты в наличии.

Около половины одиннадцатого обитатели особняка (отсутствовала еще и Ксения) уже завтракали.

— Папочка, вот твои пилюли, немедленно глотай, — приказала Эмма Геннадиевна супругу. — А это Ричику. Милый, ну‑ка, ням‑ням!

Матвей Ильич разинул рот.

— Господи, я обращаюсь к Ричи, — поморщилась жена.

— Их больше стало, — закапризничал старик, — голубой раньше не было.

— Она синяя, — поправила супруга.

— Нет, голубая, — уперся муж.

— Скорей уж цвета морской волны, — вмешалась Анфиса. — От чего лекарство?

Эмма Геннадиевна подняла указательный палец:

— Неверный вопрос! Надо говорить — для чего. Улучшает работу печени, помогает справиться с последствиями алкоголизма.

— Я не пью! — возмутился старик.

— А пиво? — напомнила верная спутница жизни.

— Оно не считается, в нем градуса нет, — возразил Матвей Ильич.

— Твоя печень считает иначе, — отрезала Эмма Геннадиевна, — она стонет и страдает.

— И как ты это узнала? — хмыкнул Матвей Ильич. — Поговорила с моей печенью, и та пожаловалась?

— У Ричи тоже необычный набор, — продолжала Фиса, — розовая и три серых.

— Для шерстистости, крепости зубов и лап, — пояснила мать.

— Папа! — воскликнула Фиса.