Смех и грех Ивана‑царевича

Я мысленно зааплодировал Елизавете Матвеевне. Услышав ее последние слова, можно было подумать, что вдова с детства жила в доме, где работал дворецкий, в голову не придет, что еще неделю назад она сама говорила домработнице, что лучше приготовить.

Светлана Андреевна посмотрела на меня, я кивнул, и она пошла к выходу из столовой. В дверях она чуть было не столкнулась с Ксюшей, которая незамедлительно поинтересовалась:

— Что за корова тут разгуливает?

— Ее прислали вместо Надежды Васильевны, — пояснила Анфиса. — Весьма милый жест со стороны Игоря Анатольевича.

Ксюша, ты с таким заботливым мужем никогда не пропадешь.

— А куда Диди подевалась?

— Чего ты так с утра размалевалась? — не отвечая на вопрос, набросилась на внучку бабушка. — Веки синие, губы красные, кожа желтая. Страх смотреть!

— Мама, сейчас это модно, — попыталась остановить старушку Фиса. — Нынешней осенью макияж делают избыточно ярким.

— Где Надежда Васильевна? — повторила Ксения, никак не реагируя на слова Эммы Геннадиевны.

— Дорогая, мне тяжело сообщать тебе малоприятную новость, — произнесла Елизавета.

 — Твоя бывшая няня серьезно заболела, ночью у нее случился удар, сейчас она в реанимации. Не переживай, за ней прекрасно ухаживают.

Ксения всхлипнула и, резко развернувшись, убежала вон.

Эмма Геннадиевна неодобрительно покачала головой:

— Девочка совершенно не умеет себя вести.

Елизавета Матвеевна поднялась.

— Мама, ты же знаешь, как Ксюша привязана к своей няне.

— Все равно нужно учиться сдерживать эмоции, — не сдалась старушка.

 — Ксения обязана помнить, что она княжна, потомок великого рода Винивитиновых‑Бельских, а не ребенок без роду и племени. Распущенность чувств — это так не аристократично. Спасибо, мне расхотелось есть. Папочка, пошли. Рич, быстро.

Гордо вскинув голову, Эмма Геннадиевна выплыла из столовой. Матвей Ильич, жуя на ходу кусок хлеба, последовал за женой, за ним весело поскакал пудель в бархатной курточке голубого цвета. Елизавета Матвеевна подождала, пока отец с матерью скроются в коридоре, и тоже удалилась.

— У меня голова заболела, — объявила Фиса и одернула кофту, сидевшую на ней в облипку. — Родион! Ау!

Парень с отсутствующим видом смотрел в окно.

— Эй, племянник, выйди из анабиоза, — приказала она, — хоть раз в жизни изобрази интерес к делам семьи.

Юноша горько вздохнул:

— Чего я опять не так сделал?

— Все! — фыркнула Анфиса, вскакивая. — Мы все нервничаем, переживаем, а ты, как варан на солнце, сидишь и молчишь. Это вызывает удивление.