Он всегда очень едко отзывался обо всех, кто вместо протирания штанов занят хоть чем-то, чтобы улучшить свое материальное положение. Хотя из себя корчил просто хрестоматийного трудоголика.
— Просто на будущее, — кажется, пришла пора окончательно расставить точки над «i», — если каждая наша встреча по делу будет начинаться с твоих обиженных соплей, то наши встречи закончатся быстрее, чем получится реализовать твой план. Довольно неплохой, должна признать.
Нужно бросить ему кость, а то вдруг и правда разобидится.
Наратов, сцепив зубы, протягивает картонный конверт, похожий на тот, который обычно используют на почте для пересылки важных документов. Но никаких опознавательных знаков на нем нет. Вряд ли он получит завещание таким образом, скорее всего, просто таскает его здесь для удобства.
Я стараюсь держать себя в руках, когда достаю и листаю содержимое.
Листов десять, из которых первые несколько — исключительно формальная чушь, но вписанные в пустые строчки слова совершенно точно сделаны рукой моего отца.
Я узнаю его почерк даже, кажется, с закрытыми глазами, просто наощупь. Его характерная печатная, а не прописная «т», идеально круглая «о», больше похожая на колобок. Даже цвет чернил его ручки, подаренной мамой на двадцатилетнюю годовщину их брака.
Пролистываю до конца, упираюсь взглядом в подпись.
«Заплачь — и Наратов сожрет тебя с потрохами, снова!» — орет мое рассерженное моим приступом боли нутро.
Я должна держать себя в руках.
Я должна быть сильной ради того, чтобы каждая буква, вписанная моим отцом в этот документ, имела хоть какой-то смысл.
— Ну как, убедилась, что я не трепло? — Сергею приходится приложить усилия, чтобы вытащить завещание из моих судорожно сжатых пальцев.
Но, как ни странно, мне становится немного легче, как будто я супермен, из груди которого, наконец, вытащили сковывающую его силу криптонитовую занозу.
— Все-таки хотелось бы узнать, каким образом получен этот документ, — пытаюсь разговорить его разговорить. — Почему эта бомба не у Завольского?
— Потому что я не лох чилийский, — скалится Наратов.
— И тоже кое-что могу.
«Можешь врать, предавать и воровать», — мысленно расшифровываю его хвастовство.
— Хочу быть уверена, что Завольский не видел эту бумагу. Ни в каком виде. И когда она всплывает, это станет для него полной неожиданностью.
— Поверь мне, пупс, так и будет.
— Еще раз назовешь меня так — будешь искать другую претендентку на роль Валерии Гариной.
— Прости, случайно вырвалось.
