Солнце и луна

Филиппа приуныла от безупречной логики его рассуждений. Ее разбили в пух и прах на ее же территории, причем не кто иной, как Хью Уэксфорд.

– Что ж, раз так… я это сделаю!

«А почему бы и нет?» – храбро подумала она. Чего не сделаешь ради спасения Англии! Иное дело, если бы она кому-то принадлежала… но тот, кому она мечтает принадлежать, не пожелал использовать свой шанс. Судя по тому, как он подталкивает ее в постель Олдоса, он ждет не дождется, когда она там окажется! Это задание хорошо разработано и щедро финансировано, нельзя обмануть ожиданий юстициария, ведь тот прямо предупреждал, на что придется пойти.

– Ты этого не сделаешь, – хмыкнул Хью.

– Нет, сделаю! Подумаешь, постель! – упрямо заявила Филиппа.

– Ты блефуешь, – возразил он после короткого молчания. – Или ты полагаешь, что Олдос лишит тебя девственности, даже не заметив этого? Как ты объяснишь эту маленькую странность?

Опять он бьет ее логикой! Внезапно Филиппу осенило, и она с торжеством улыбнулась.

– Супружеские права могли быть, и не осуществлены!

– Скажем, у тебя дурная болезнь, и я не хотела заразиться.

– Дурная болезнь? Погоди, погоди…

– Или ты не способен к совокуплению, – злорадно продолжала девушка, обирая с плаща соломинки.

– Что?! Ты скажешь этому ублюдку, что я не способен…

– Или предпочитаешь мальчиков.

– Одним словом, наш брак – чистая формальность.

– Черт возьми, Филиппа!

Она направилась к выходу, помедлив у двери, чтобы насладиться зрелищем его ярости.

– Видишь, есть сотни способов объяснить эту маленькую странность.

Не такая уж я простушка, Хью Уэксфорд!

Хью оторвался от шахматной доски и поднес к губам бокал, глядя, как Филиппа изучает положение фигур. Они сидели на балконе за изящным раскладным столиком на гнутых ножках. Каждый свой ход девушка обдумывала очень долго (в отличие от Хью, который и в шахматной игре действовал импульсивно) и при этом с детской непосредственностью покусывала нижнюю губу.

В этот вечер она надела платье из алого шелка.

И ткань, и ветреный закат – все бросало на ее лицо отсвет густого румянца, какой бывает на спелом персике. Волосы она заплела в четыре косы, которые потом уложила по две с помощью ярко-желтых лент, лоб украсила золотым обручем, а шею – ожерельем из самоцветов. Когда она склонялась над доской, ожерелье открывало округлости грудей над вырезом корсажа и край кружевной сорочки – дань моде и намек на все, что таилось под платьем.

Хью намек оценил.