Теща горного короля

А родственницы по прямой линии: дочери, матери, бабушки – нечто вроде лекарства. Может быть, их кровь?

Вот так все складывалось вполне логично. Рождение дочери было для любого отца радостью. На тот случай, если начнется эпидемия и он заболеет. Но мать Юнии не позволила использовать дочь, потому что это ее убило бы. Выходит, женщина или девочка должна умереть, чтобы спасти своего родственника? Или все-таки дело в том, что Юниа была слишком маленькой?

И вот еще какая штука. Обвинитель, кажется, всерьез полагал, что настоящая Юниа умерла.

Выходит, если у заболевшего есть такая женщина-лекарство, ее используют по умолчанию, это само собой разумеется. А мать Юнии пошла против закона или обычая, спасая дочь. Правда, тут получалась нестыковка, отец-то умер, а обвинителя это не смутило. Но, может, средство помогает не всегда?

Я закрыла лицо руками и истерично расхохоталась. Дай-то бог, чтобы дело было только в возрасте Юнии. Потому что, если женщина должна умереть, спасая жизнь своему сыну, внуку, отцу или деду, моя казнь лишь отсрочена.

Как сказал на суде Айгер, она всегда возвращается. Нас оставили в живых, чтобы при необходимости спасти жизнь Барту. И тогда понятно, почему Эйра умоляла меня позволить ей уехать.

Так, Ира, остановись. Ты уже напридумывала всякой фигни, которая не имела ничего общего с действительностью. Например, что Эйра – дочь Айгера. Что за мания делать выводы на основе скудной информации? Признаем честно, до Шерлока Холмса тебе далеко. Надо только добраться до замка, и там ты узнаешь все.

Даже если это тема, на которую стараются не говорить.

Повозку слегка покачивало, и меня начало клонить в сон. Спать сидя было слишком неудобно: стоило только задремать, я тут же клевала носом, как курица, и с испугом просыпалась. Единственным вариантом оказалось свернуться клубочком на узком сиденье. Я поджала колени, подложила под голову руку…

Что-то беспокоило. Запах!

Пока я ждала повозку в здании суда, принесли одежду, которая была на мне в горах: плащ, синее бархатное платье и белую нижнюю рубашку.

Только вместо теплых чулок тонкие, а вместо высоких меховых сапог – короткие из мягкой кожи. От рукава платья под щекой пахло чем-то странным… тяжелый маслянистый запах, сладкий и горький одновременно.

Я всегда была очень чувствительна к запахам, и они обычно ассоциировались у меня с тем или иным событием или человеком, пробуждая яркие объемные воспоминания. Но этот, мучительно-тревожный, я не могла связать ни с чем из прежней жизни.