Трижды до восхода солнца

— Агатка! — снова заорала я и почувствовала запах, тот самый запах, который надеялась забыть навсегда. И только тогда поняла, что это за пятно на Агаткином плече.

— Господи, — пробормотала я, и тут сестрица вполне отчетливо произнесла:

— Не ори, дура. Лучше «Скорую» вызови.

Еще одна жуткая ночь в больнице. Узкий коридор, кушетка в углу, мама, как-то сразу постаревшая, нереально маленькая, точно ребенок, отец с землисто-серым лицом, взгляд потерял всякое выражение от боли, и я с пустой пачкой сигарет, зажатой в руке.

Наконец появился врач, улыбаться начал еще за двадцать шагов, надеясь вселить в нас уверенность и оптимизм.

— Все будет хорошо, — преувеличенно бодро заявил он. — Мы ее вытащим. Ей очень повезло. Пуля прошла всего в нескольких миллиметрах от сердца, по счастливой случайности жизненно важных органов не задев.

Мама всхлипнула и залилась слезами, вцепившись в руку отца.

— Спасибо вам, — сказал папа и зажмурился.

А я стояла истуканом, обращаясь к господу с обвинительной речью, жаркой и бесполезной.

«Ну, скажи, зачем тебе это, зачем? Агатка-то в чем виновата?» Должно быть, мои пламенные речи были услышаны, потому что в десять утра Агатка пришла в сознание, и я впервые поверила, что все не так скверно, что моя упрямая сестрица выкарабкается.

В палату к ней нас не пускали, но мы все равно пробрались туда, папа и мама — воспользовавшись своим положением, а я — обманув доверчивую медсестру. Войдя в палату, я увидела, что сестра спит, грудь ее, стянутая повязкой, медленно поднимается и так же опускается на выдохе, лицо точно фарфоровое, без единой морщинки и вроде бы светится изнутри.

Никогда она не казалась мне такой красивой, как в ту минуту.

— Я люблю тебя, — бестолково бормотала я, размазывая слезы. — Слышишь, Агатка? — А потом засмеялась, потому что была уверена — если бы сестрица могла, то непременно бы ответила: «Слышу, слышу. Дай поспать».

Тут появилась медсестра и возмущенно предложила выметаться. Дотронуться до Агатки мне не было позволено, и потому я расцеловала медсестричку.

Вряд ли ей это особенно понравилось, но она все равно улыбалась.

Ближе к вечеру папа устроил мне допрос. Это было куда хуже, чем недавняя беседа со следователем. Если с ним я пыталась юлить и недоговаривать, то с папой этот номер не пройдет, и оттого я рассказала все как есть, не особенно заботясь, чтобы мое повествование выглядело связным, а также не показалось папе откровенной глупостью.