Цыганочка, ваш выход!
4 прочтения
Когда-то она пела лучше всех в таборе, Беркуло любил слушать её голос – несильный, незвонкий, срывающийся на высоких нотах, но ведущий мелодию песни чисто и правильно. Любил он и эту песню её – старую, на молдавском языке, которую пела ещё бабка Беркуло: про красный цветочек на краю обрыва. Но сейчас ему казалось, что голос Кежи постарел так же, как и она сама. Кежа, словно почувствовав это, не допела до конца, завела другую – и у Беркуло мороз пробежал по спине с первых же нот. Песня была не кишинёвской:
Цыгане примолкли, многие подошли ближе, и Беркуло видел – никто из них не знает этой песни.
– Это наши так поют, – вдруг послышался негромкий голос Мардо, и Беркуло вздрогнул от неожиданности.
– Ваши цыгане, брат? Русские?
– Ну да. – Мардо помолчал ещё немного, прикрыв глаза и словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и на жёсткое лицо его упала тень. А чуть погодя он, не открывая глаз, вдруг подтянул Кеже, и неожиданно сильный голос его разом покрыл весь табор, заглушив восхищённый шёпот кишинёвцев:
Беркуло едва успел отодвинуться от света костра: боль, непрошедшая, страшная, дёрнула за сердце.
Песня кончилась, и над маленьким табором повисла тишина. Кежа молча спрятала лицо в ладони, затем поднялась и медленным старушечьим шагом ушла в глубь своего шатра.
– До сих пор по мужу убивается, – словно извиняясь за неё, вполголоса сказал Илько и сразу, улыбнувшись во весь рот, повернулся к Мардо. – А ты, брат, молодец, вон как спел – нашу Кежу едва слышно было! Настоящего цыгана сразу видать!
Мардо усмехнулся – невесело, не отводя взгляда от костра.
– Извините, ромалэ, спать хочу. Хорошо с вами сидеть, но устал…
Беркуло кивнул, отодвинулся от края шатра, жестом приглашая гостя внутрь, но Мардо, таким же жестом отказавшись, лёг прямо в траву у огня. И, взглянув в сторону, Беркуло увидел, что и Глоссик уже заснул, и лицо его, чуть освещённое светом гаснущих углей, кажется совсем молодым.
