Ты мой закат, ты мой рассвет

Просто, блядь, бери эту ванильную хрень, Антошка, и не анализируй, почему все это делаешь.

Я еду к Очкарику. Проскакиваю два красных светофора.

Оставляю машину около подъезда, топчусь на крыльце, пока появится кто–то из жильцов, и молча показываю удостоверение вместо того, чтобы объяснять, почему мне нужно попасть в такую–то квартиру.

Об этом тоже не думаю.

Поднимаюсь на лифте.

Подношу палец к звонку, нажимаю.

Слушаю тишину и вдруг понимаю, что у меня нет никакого плана на случай, если Очкарик скажет, что она вся такая независимая и самостоятельная.

По фигу. Заброшу на плечо и отвезу в наш дом. Посажу под замок. Чтобы больше никуда друг от друга.

Когда за дверью раздаются шаркающие шаги и звук шмыгающего носа, мысленно ругаюсь на чем свет стоит. Ее слезы меня окончательно доконают.

Она открывает дверь: в смешном и явно на несколько размеров больше нужного белом комбинезоне. На голове — капюшон с длинными розовыми ушами. На ногах — чуть сползшие с пальцев толстые носки.

— Ик… — Говорит Очкарик и прикрывает рот рукой.

Нельзя так думать о женщине, которую изо всех сил хочешь затрахать, но с заплаканной мордочкой она похожа на Снусмумрика.

— Женщина, вот это — фасоль. — Сую ей в охапку плюшевый стручок, переступаю порог и закрываю дверь ногой, потому что руками беру ее за края капюшона и тяну к себе, вынуждая встать на носочки. — А у тебя в животе — наш ребенок. И я в общем надеюсь, что это будет пацан.

— Это горох, — шепотом, горячим дыханием мне в лицо, бормочет Очкарик.

— Чего? — не понимаю я. — Типа, если мальчик — то Горох?

— Вот это, — протискивает между нами игрушку, чуть не тыча мне в нос острым краем стручка. — Горох, а не фасоль.

— Тебе говорили, что ты зануда? — Проталкиваю игрушку обратно, руками подталкиваю Очкарика снять с меня куртку, кое–как, оттоптав себе все ноги, стаскиваю ботинки.

— Ты сказал «наша», — с огромной, как Вселенная, надеждой в глазах, говорит моя замороченная писательница. — Наша Фасолина.

— Не перекручивай, женщина, я сказал — «наш ребенок».

— Снова сказал. — Она обнимает меня за шею, сильно–сильно, до дрожи в локтях. Трется мокрым носом об мой нос. — Еще раз скажи.

Поверить не могу, что ведусь на все это, но…

Мне нравится, что прямо сейчас мы, глядя друг другу в глаза с максимально близкого расстояния, так, что где–то подсознательно начинают ныть зрительные нервы, как будто молча говорим друг другу: «Давай больше не будем оглядываться назад и вспоминать прошлое».