Несколько семей из села Сморчково жили обособленно, на выселках. Само село, как полагается — с церковью и сельсоветом, окружило себя полями, а вот выселки стояли, почитай, в лесу, и занимались их жители бортничеством. Лесной мед — он самый душистый и сладкий, пчелы что попало собирать не будут, когда такой выбор цветоносов. Так что жили семьи зажиточно, батраков не нанимали, продналог отдавали сполна, и местная власть, что старая, что новая, в их дела особо не лезла. Так, зайдет участковый раз в месяц, просто для порядка, да детишки в новую школу шастают туда-сюда, ну и раз в две-три недели телега за чем-нибудь необходимым в город съездит, заодно воск и мед отвезет, вот и всех связей с внешним миром.
— Глаз дергается, — женщина с изрезанным морщинами лицом поправила одеяло на лежащем на кровати мужчине с окладистой бородой. — Третий день уже. Может, дохтура позвать?
— Дура ты, — ее собеседник, кряжистый старик с узловатыми пальцами, только головой покачал, — знаешь ведь, что у Никифора за дела.
Мигом в застенки утащат, не посмотрят, что еле живой. Бабка Фекла что говорит?
— Сказала — лежать ему надо, сам очнется. За отвар червонец взяла.
— Медом не захотела?
— Нет, сказала — деньги нужны на заговоренную воду.
— Толку никакого, как хрипел, так и хрипит, — дед недовольно сплюнул на пол. — Отойдет не ровен час.
— Вы уж постарайтесь, чтобы выкарабкался, — в горницу зашел мужчина в сапогах и военном френче. Положил на стол тонкую пачку денег. — Все, дольше задержаться не могу, буду заезжать, проверять.
И если узнаю, что уход за ним плохой был, рассержусь.
— Все сделаем, как надоть, барин, — перекрестился дед. — И не такого выхаживали, он ведь на медведя с кулаками ходил и выдюжил.
— Значит, слаб тот медведь был поперек городского, — военный кивнул и вышел из избы. Зашагал к телеге с запряженной в нее каурой кобылой, бормоча себе под нос: — Кто ж знал, что этот гнида схрон перепрячет. Если и Никифор подохнет, целый год коту под хвост.
Надо же, из-за дурака столько хлопот.
Глава 5
Город был заклеен афишами — приезжал сам Никандр Ханаев[6], солист Большого театра. Артист некоторое время после революции жил в Рогожске и после переезда в Москву город не забывал, появлялся здесь время от времени. В этот раз он грозился дать «Ромео и Джульетту» на сцене синематографа «Колизей».
Травин оперу не любил, равно как и балет — за, как ему казалось, нереалистичность представления.
