Усадьба ожившего мрака

Дядя Гриша тоже встал.

– В город. Мы пойдем в город.

В его голосе не было привычной уверенности, Соне показалось, что в этот самый момент он делает какой-то мучительный выбор. Между чем и чем? Или правильнее будет спросить, между кем и кем?

Она не спросила, побоялась услышать ответ. Вместо этого решительно направилась к выходу, зачерпнула из котелка воды, плеснула на лицо.

– Ты голодна? – спросил дядя Гриша.

Стыдно чувствовать голод, когда твоя подруга в беде, а люди, которых ты успела полюбить, мертвы. Но Соня и в самом деле очень хотела есть.

– Держи! – Он вложил что-то в ее ладонь.

Это было завернутое в бумажную обертку печенье. Оно пахло ванилью и земляникой, оно было умопомрачительно вкусным. Соня сунула в рот одно печеньице, зажмурилась.

– Ничего другого взять не додумался. – В голосе дяди Гриши послышались виноватые нотки.

– Спасибо. Очень вкусно. Может вы тоже? – Как же ей не хотелось расставаться с этим удивительным печеньем! Снова стало стыдно. До слез.

– Доедай все, я сыт. – дядя Гриша взял ее за руку, потянул прочь от избушки в кромешную, непроглядную темноту.

Как же они будут в этой темноте? Как справятся?

– Держись меня, Соня. И ничего не бойся. – Дядя Гриша словно читал ее мысли. – Нам нельзя медлить. Надеюсь, еще не поздно.

Не поздно для чего? Для того, чтобы догнать тех, кто похитил Лиду? А если ее не похитили? Если ее убили? Порвали в клочья и бросили где-то тут, в темноте?

– Она жива? – задала Соня вопрос, который не следовало задавать. Он не знает. Никто не знает, что случилось.

– Если она жива, я сделаю все возможное, чтобы их вернуть…

– Доедай печенье, Соня. Нас ждет долгий путь.

Митяй лег спасть самый первый, натянул на голову куртку, чтобы не мешали ни свет, ни голоса, крепко-крепко зажмурился.

Сон не шел. Приходилось считать до ста. Потом от ста и обратно. Потом до трехсот и обратно. На счете «двести семьдесят пять» он наконец оказался в том месте, в которое так стремился попасть.

В этом доме его уже ждали. Невидимые хозяева смели пыль с каменных плит пола, вымыли некогда грязные стекла окон.

В доме по-прежнему жило эхо. Оно, словно маски, примеряло голоса. Мужские, женские, детские. Оно то смеялось, то плакало, рассыпаясь под высокими сводами на множество неразличимых ухом осколков.

– Я пришел к Тане, – сказал Митяй шепотом.

Эхо ответило ему сумасшедшим хихиканьем, и он зло топнул ногой.