Ветер в кронах

«Не может быть! — разглядывала она женщину, позабыв все приличия. — Высокая. Стройная. Худая. Строгая».

— Вы же Катерина? — первой нарушила молчание библиотекарь и улыбнулась.

— Я — Шпиль, — она улыбнулась ещё шире и, сложив очки, снова повесила их на грудь. — На самом деле Нина Григорьевна. Но Великий Писатель звал меня Шпиль.

— А почему так? — совершенно заворожённая её обаянием, спросила Катя.

— «Как чудно город изукрашен! Шпили его церквей и башен… Уходят в небо, пышны в нем…» — продекламировала женщина.

 — Это Некрасов о Санкт-Петербурге. Но история моего прозвища более прозаична. Я как-то поделилась, что со старших классов из-за роста и худобы меня прозвали Шпала. А Он ответил, что с точки зрения пространственно-временной ориентации — это некорректно. Что тогда уж я — шпиль. И с тех пор так меня и звал.

— Это же вы поставили отцу памятник?

— Я. Но заказал Он его сам.

— Расскажите мне о Нём? — сделала Катя упор на последнее слово, как и Нина Григорьевна, произнося местоимение, как имя.

— А стоит? — чуть склонила голову набок Шпиль. — Великий Писатель пожелал остаться неразгаданным. Но, между нами, в тайне он всегда надеялся, что вы захотите знать. И у меня есть кое-что для вас, — сообщила она заговорщицки. — Прогуляетесь со мной?

— Конечно, — с радостью согласилась Катя и посмотрела на часы. Стрелки едва доползли до одиннадцати. — Правда, в пять у меня автобус. Но у нас ещё полно времени.

— Я вас не задержу. Я живу здесь недалеко, через парк, — показала Шпиль рукой в окно и, вздохнув, бережно переложила оставшиеся книги с конторки на стол и погладила.

 — В то время я работала в букинистической лавке. И Он часами ковырялся в моих развалах. Ни слова не говоря. Делая вид, что увлечён только книгами. И всегда покупал только одну. И я знала, почему. Чтобы на следующий день прийти снова. Он думал, я его не узнала.

Она коротко глянула на Катю и ушла в сторону подсобки. И вернулась в распахнутом плаще, с зонтом и маленькой сумочкой на сгибе локтя.

И Кате показалось, что пространственно-временной континуум очередной раз оказался в отношении неё не прав. Эта женщина не могла принадлежать ни времени, ни пространству. Она словно существовала над ним, вне категорий. И на булыжной мостовой Санкт-Петербурга, и на выщербленном асфальте Острогорска, и в девятнадцатом веке, и в двадцать первом, как есть, с этим зонтом-тростью и в бежевом плаще, она смотрелась бы органично.