И с ужасом Джин почувствовала, как реагирует на его осторожные, едва ощутимые прикосновения ее разморенное горячей водой тело, каким податливым и безвольным становится оно, как одна за одной зажигаются внизу живота звезды таинственного и запрещенного созвездия.
По ее влажной коже его ладонь двигается вниз, к полушарию скрытой пеной груди и, не веря своему телу, Джина выгибается, изо всех сил вцепившись руками в борта ванной, когда его чуткие пальцы сжимают омываемый мыльной водой нежный скользкий сосок.
— Так значит, ненавистный? — негромко проговорил Вацлав, склонившись к ее запрокинутому лицу, и его пальцы скользнули под воду, по ложбинке меж грудей, по сведенному судорогой похоти животу, туда, где налилось сладострастной истомой изголодавшееся по ласке лоно.
— Поцелуй меня, — на грани между жадным вдохом и освободительным выдохом попросила Джин прямо в его чувственные твердые губы.
Кажется, Вацлав хотел помедлить, то ли, чтобы помучить ее, то ли, чтобы не выставлять напоказ свои чувства, но не смог.
Нависнув над ней с подавляющей властностью, ненасытно впился в ее полураскрытые мягкие губы, терзая ее рот, будто хотел вернуть свою душу, которую она так легко забрала с первым поцелуем много лет назад. Сметенная, раздавленная его агрессивным напором, Джина ощущает, как, реагируя на эту ломаную близость, каждый нерв ее обнаженного тела отыгрывает жгучую серенаду о любви, запрете и гордости.
Его рука в воде по закатанный рукав. Его пальцы между ее ног — могла ли она подумать, что у него такие искусные пальцы, ласкающие ее трепещущее лоно нежными, терпеливыми движениями, угадавшими и аккуратно разложившими на пюпитре каждую ноту всех оттенков ее желания?"
"Пены больше нет — только гладь воды, под которой ее тело сводит томительной судорогой подступающего оргазма и Джин притягивает его к себе еще ближе, намочив у ворота жилет.
Упиваясь подаренными им ощущениями, Джина проводит влажной ладонью по его волосам, и онемевшие губы обессиленно зовут «Вацлав…».
Его пальцы останавливаются на бархатистых складочках и, в муке замершего перед самым своим расцветом оргазма, Джин пытается насадиться на них бедрами, а Вацлав коротко велит:
— Еще.
Его спокойствие резко контрастирует с тем безумием, которое испытывает она, и заводит ее еще сильнее и его имя, прежде ненавистное, кажущееся нелепым имя, похотливыми, сладострастными стонами срывается с ее уст.
Это нечто большее, чем близость. Нечто большее, о чем он мечтал… и о чем не мечтала она.
