И тут он увидел, как с нар поднялось еще несколько воров — все они сжимали в руках ножи, только у одного была неизвестно откуда взявшаяся велосипедная цепь.
— Убей его! — кратко и зло распорядился Рубленый, посмотрев на стоявшего рядом с ним двухметрового детину, фонарным столбом возвышавшегося среди прочих.
— Это же Мулла! — тихо произнес великан.
Глаза его округлились, того и гляди оставят привычные орбиты и пустятся наутек. Видимо, парень был из тех, кто еще умел уважать авторитет старых воров.
— А по мне, так хоть сам Аллах! — не повышая голоса, жестко отрезал Рубленый.
Зэки тесным кольцом обступили кодлу Рубленого. Среди них были те, кого Коля уже успел превратить в «марьиванну», и сейчас они с нетерпением ожидали отмщения. Иным не нравилось стремительное возвышение Рубленого, а многие хотели наказать Рубленого за беспредел.
— Ты на меня пасть не разевай, я тебе не раб! — угрюмо огрызнулся верзила, показав лошадиный оскал.
Кодла отступила от своего пахана на полшага, тем самым невольно очертив вокруг него какой-то невидимый круг.
Сейчас Рубленый стоял в середине этого круга, и над ним, словно нимб святого, повисла опасность. Эту мгновенную перемену ситуации почувствовали все. Ему бы не приближаться к роковой черте, за которой стояли остальные воры, смешаться вместе со всеми, сделаться как можно незаметнее… Но он как будто не замечал всеобщего немого негодования и насмешливо бросил вызов судьбе:
— Штуцер по ветру держишь, падла! Нового хозяина себе высмотрел! Думаешь, он тебе на клюв бросит.
— Рубленый презрительно посмотрел на верзилу. — Ну что же вы стоите, давайте, режьте своего пахана! Только я просто так не дамся!
Он вырвал из-за пояса нож и очертил им круг. «В мужестве Рубленому не откажешь», — подумал Мулла, оставаясь невозмутимым: за последнюю неделю ему приходилось наблюдать зрелища и посильнее.
— Длинный, как твое погоняло? — спокойным голосом обратился Мулла к верзиле.
— Прихват.
— Вот что, Прихват, росточком бог тебя не обидел.
Видно, и шутильник у тебя будет подлиннее, чем у некоторых. Сделай из своего барина бабу, тогда, может быть, и прощение заслужишь.
— Мулла, да ты только слово скажи! — радостно гаркнул верзила, развернув крутые плечи, так что стоявшие рядом невольно потеснились.
Рубленый был один. Его обреченность чувствовалась особенно остро именно в эту минуту, когда он стоял, сжимая нож, один против всех. Теперь он был полководец без армии, царь без государства.
