Скажешь, что я хочу, чтобы ты уехала и больше не появлялась здесь, а его пиар-служба сегодня же должна сделать официальное заявление о нашей скорой свадьбе.
На языке вертится десяток вопросов. Она действительно верит, что мужчину можно насильно женить на себе? Особенно такого, как Бестужев. Как она вообще это представляет? Как они будут жить вместе? Или это ее не волнует? Есть каприз и только.
— Я могу взять кого-нибудь с собой?
— Нет, конечно. Ты поедешь с моим водителем.
— Если я уеду, его выпустят сегодня же?
Глаза Элины вспыхивают победным огнем.
Она чувствует, что нащупала мое больное место, что Влад все-таки дорог мне, и мной можно манипулировать.
— Отпустят и, скажем так, скандал заморозят, — Элина подмигивает мне. — Владику придется доказать мне, что он одумался и больше не станет подбирать дворняжек, только тогда обвинения отзовут окончательно.
— Будешь держать его на крючке?
— Вроде того.
— Я провела с ним намного меньше времени и то понимаю, что Влада невозможно заставить делать хоть что-то против воли.
— Посмотрим.
Она проходит к окну с шикарным видом на столицу и ненадолго замолкает. В кабинете повисает колкая тишина, в которой физически неприятно находиться.
— А ты не такая простушка, как кажешься, — произносит Элина, не оборачиваясь ко мне. — Я полистала досье на тебя.
— Ох, на меня и досье существует.
— У моего папы существует служба безопасности, а значит и существует досье на тебя, — она поправляет прическу наигранным жестом. — Ты из дремучего городка, в котором всего две улицы.
— Я насчитала больше.
— Наверное, Москва оглушает после дна. Особенно та Москва, которую показал Влад. Поэтому так бьешься за него? Боишься потерять билет на счастливую жизнь? — Элина коротко смотрит на меня через плечо. — Ведь однажды уже теряла.
Я стараюсь не реагировать на ее слова, но это сложно. Она все-таки задевает меня, ее шелковый голос пропитан ядовитыми интонациями, как духами.
— Травма колена, да?
Ее взгляд скользит вниз по моей юбке.
— Уже все прошло, — отвечаю на автомате.
Я привыкла так отвечать, потому что было время, когда меня все вокруг спрашивали о здоровье. А потом жалели, отчего было неловко, а иногда вовсе тошно.
— Но спортивная карьера потеряна, — она кривится, изображая что-то пограничное между злорадством и деланным сожалением. — А образование у тебя дурацкое… Социальная работа, что-то такое? Более нищенской специальности не нашлось? Связей никаких, семья проблемная. Только внешность и осталась.
